Дело Зили-султана

В ответ на эту мою пламенную речь Зили-султан предпочел просто промолчать, из чего стало ясно, что тема престолонаследия – вещь для него чрезвычайно болезненная.

Надо сказать, что вокруг принца вертелось некоторое количество английских офицеров. Сначала они косились на меня с подозрением, ну как же, я ведь дёти сáвидж кóзак[11], грязный дикий казак из заснеженной России. Впрочем, вскоре они сменили гнев на милость. Это случилось после того, как я стал угощать их вином и играть в карты, проигрывая по маленькой. Всем этим я быстро снискал себе репутацию славного парня и почти британца, хотя, к сожалению, и славянина по крови. Хороших игроков среди англичан не было, так что проигрыши давались мне не без труда: иной раз приходилось делать совершенно дурацкие ошибки. Однако, кажется, внимания не это никто не обращал.

Единственный, кто смотрел на меня неприязненно, был полковник Джордж Олдридж – подлинная карикатура на всех сразу английских полковников: высокий, сухопарый, чопорный, с выражением лица, как говорил Гоголь, геморроидальным. Однако геморроидальным было не только его лицо, а и все поведение. Он вечно что-то брюзжал себе под нос, вечно был всем недоволен, его недолюбливали даже его собственные офицеры. Он постоянно пытался как-то задеть меня и безостановочно иронизировал на мой счет.

– Ну, что скажет об этом казацкая наука в лице нашего ротмистра? – сузив глаза, брюзгливо бурчал он, когда туркмены в очередной раз разносили нашу конницу.

Когда же военных действий не было, он донимал меня вопросами вроде: «знают ли уже казаки, что Земля вращается вокруг Солнца и что они думают про таблицу умножения?» Подобные пассажи казались ему чрезвычайно язвительными и остроумными. В конце концов, мне это надоело, и я отвечал, что с таким интересом к естественным наукам ему надо не изображать из себя офицера, а сидеть дома и ковыряться в старых фолиантах. Впрочем, это не поздно сделать и сейчас, потому что война ему противопоказана – он явно происходит из числа так называемых диванных полковников, получивших свои погоны за пустопорожние разговоры.

Побледневший от злобы Олдридж секунду сверлил меня яростным взором, потом схватился за эфес своей сабли и пролаял:

– Дуэль! Я научу вас вежливости, мальчишка!

– Простите, полковник, – отвечал я холодно, – но вызов ваш принять я не в состоянии. Я являюсь отпрыском очень древней фамилии, знатность которой соответствует английскому герцогству. Поэтому не могу я скрещивать сабли со всяким мужичьем: вы ведь, судя по вашим манерам, даже не дворянин.

Беснующегося полковника оттащили сами же британские офицеры. До того, как его вывели из офицерской палатки, он еще успел крикнуть: «Хорошо смеется тот, кто смеется последним!» Вот уж не думал, что такое сухое и скучное существо способно испытывать столь сильные эмоции.