Толедские виллы

Там Варрава был спасен, чтобы пострадал спаситель; здесь хозяин, первейший разбойник, остался невредим, а расплачиваемся мы. Не хватает, чтобы хозяин — Иуда, продавший нас, — повесился; дай бог, чтобы он это сделал, а мы воскресли из горестей наших и вернули наши ларцы и тюки. Аминь, Иисусе!

Как ни был я озабочен, но от души посмеялся забавной аллегории, придуманной моим полуголым шалопаем; утешало меня лишь то, что были мы недалеко от Барселоны, а там находился поверенный моих родителей, у которого я надеялся получить помощь и деньги, если пошлю ему письмо и опишу свои злоключения, — хотя и нарушил бы этим свое решение оставаться неузнанным.

Забрезжила заря, подбодрила нас холодком, и мы вернулись в корчму взглянуть, осталось ли после учиненного грабителями разгрома что-нибудь из наших вещей или хотя бы лошади — они только обуза для этих молодчиков, которым важно быть налегке и красть лошадей нет смысла. Однако надежда оказалась напрасной, мы застали только хозяина, горько плакавшего, — подозреваю, что притворно, ибо все его добро осталось в целости; видимо, он, как уверял меня Каррильо, точно был в доле с грабителями, — и его жену, плакавшую всерьез, ибо жадный пластырь так впился и въелся в ее живот, что, сколько ни старались, никто не мог его отодрать, — при каждой попытке она вопила в голос, хоть святых вон выноси. Нам сообщили, что разбойники (безуспешно искавшие нас, чтобы ценою наших жизней избавить себя от хлопот, — узнав о таких делах, люди из окрестных деревень обычно устраивают облаву на этих двуногих волков) захватили все имущество постояльцев, в том числе наших лошадей и тюки, и ушли из корчмы, заплатив за ночлег, как сказали хозяева, бранными словами и еще худшими делами. Услыхав это, я весьма огорчился — более трех тысяч эскудо унесли у меня воры в деньгах и драгоценностях, — но старался сохранять спокойствие, как подобает дворянину. Зато Каррильо не мог перенести, что он обобран до нитки и нам придется шествовать в одних рубахах, как на покаяние. Он плакал и кричал из-за украденного, а хозяйка — из-за мучительных болей, умоляя его, ради господа бога, освободить ее живот от въедливого пластыря. Каррильо обещал это сделать, если ему дадут чем прикрыть наготу, — множество окошек в рубахе открывало некие тайны его тела больше, чем дозволяет стыдливость.