Українське письменство

11. I. 1937

Дорогой Соник,

О каком веселом и легкомысленном письме ты пишешь? Я получил от тебя закрытое письмо с датой 12.ХІІ и открытку от 23.ХІІ, кроме того, две бандероли с четырьмя номерами «Социалистического Киева». Уверяю тебя, нигде не было ничего выходящего из рамок серьезности. Вообще, за свою репутацию можешь не беспокоиться. Кто тебя знает и кто о тебе слышит от меня или твоих приятелей, ничего несерьезного в тебе предположить не может. Не говоришь ли ты о каком-нибудь письме, мною не полученном? В таком случае сообщи мне, когда оно тобою написано и каким образом направлено — простым или с заказом. Посылки приходят сюда аккуратно, в прекрасной сохранности. Я ни на что не могу пожаловаться. С письмами же и бандеролями недоразумения у меня были. Так, я не получил высланной Мишей по папиному поручению бандероли от 7.VIII, от тебя не было ни одного письма между 6.ХІ и 12.ХІІ. Поэтому прошлый раз я и спрашивал тебя, с какими промежутками ты в то время мне писала. По части писем я настроен весьма решительно. Мое право получать письма, не заключающие в себе ничего предосудительного, ничем не ограничено (а что у тебя ничего предосудительного не бывает, я больше чем уверен) — значит, все дело в почте, а на почту надо жаловаться и все расписки о заказных отправлениях представлять ко взысканию. Пока у нас не научатся по-настоящему уважать человека и быть внимательными, что ж? — внешние воздействия необходимы. За новости большое тебе спасибо. Я очень рад, что при проверке у Анашки ничего серьезного в легких не оказалось. Относительно здоровья Марьи Александровны послал запрос папе (он в курсе всех родственных дел) и при сей верной оказии — зная его интерес ко всем явлениям природы, подробно описал ему северное сияние, которое видел впервые несколько дней тому назад. Тебе, вероятно, это не так интересно, и Терочка находит тебя в общем трезвой и земной, а это зрелище из опьяняющих и происходит над землей — в очень высоких слоях атмосферы. Это нечто вроде грозовых зарниц, но, так сказать, более холодное, рассыпное и более длительное, хотя такое же быстрое, мелькающее. Цвета очаровательны, хотя здесь, говорят, не так ярки, как в Заполярье. Вкусно и по цвету похоже на фисташковое мороженое. Особенно хороши висящие занавесы из вертикально-гофрированного свечения, по которым пробегают зеленовато-синие цвета, причем вся ночь получает какой-то фисташковый оттенок. Я видел три погасания и три разгорания в продолжении часа с четвертью, проторчал все это время на 8—10 градусном морозе. Как видишь, зима у нас началась. Говорят, пароход, вышедший из Кеми, вернулся назад. Это значит — конец навигации. Теперь надо ждать, пока окрепнет прибрежная ледяная кайма, и тогда установится воздушное сообщение. Морозы небольшие, вчера было около 0, сегодня больше немного, но тихо, безветренно и в общем очаровательно. Вообще твои представления, что здесь холодно и темно, преувеличены. Холодов здесь больших, чем в Киеве, не бывает (minimum здесь — 29 градусов), оттепели среди зимы случаются так же, а что солнце восходит после 10 часов утра, а заходит в начале третьего, к этому можно привыкнуть, тем более, что дни у нас нарастают быстрее. О себе писать почти нечего. Здоров, настроения недурные, работаю. Гребешка, высланного тобой, не нашел, и очень жалею, потому что он очень мне нравился. Если сможешь восполнить мой недостаток, восполни. Из присланных тобою в декабре припасов у меня есть еще крупа, горох, фасоль, сало и даже пачечка чаю. Когда начнут приходить первые зимние посылки, я напишу тебе о моих нуждах подробнее. Там будут упоминаться английские булавки для гамаш, дополнительные бритвенные ножи и т. п. легкие вещи. Получила ли ты мое письмо, где я просил выслать итальянского Петрарку? Не слышала ли ты от филологических знакомых, как обстоит дело с учебником испанского языка, который собирается выпустить Издательство иностранных рабочих? Выходит он или уже вышел? «Песня о Гайавате» у меня временно приостановилась, я опять занялся усиленно «Энеидой» (надо кончать), зато перевел из байроновских «Еврейских мелодий» «Поражение Сеннахериба». Из кинокартин ничего примечательного не видел, кроме «Пышки», которую года два с половиною назад видел в Киеве; все остальное очень среднее или даже ниже среднего. В театре у нас шла здесь «Свадьба Кречинского» — из классического репертуара и «Слава» Гусева из нового. Обе постановки были не слабее, чем «Платон Кречет» в Соловцовском театре, на котором мы с тобою были в марте 35 года, а «Слава» несравненно лучше. Мне солтеатровская трактовка{248} понравилась даже больше, чем переданная из Москвы по радио. Так, правда, было и в Барышевке, но, конечно, здесь силы гораздо квалифицированнее, чем местечковые любители. Вспомнил Барышевку и думаю, что, пожалуй, мои «дни и труды», состояние духа и рабочее настроение тебе легче всего уразуметь по аналогии с барышевским нашим пребыванием. Только то разве, что там мы были вдвоем, а здесь я в единственном числе. Правда, письма. Но письма я пишу тебе только раз в десять дней, и письма все-таки не заменяют ежедневного живого общения. Пиши мне как только можешь. Пиши подробней о себе, о своем здоровье, делах. Как твои глаза, прошли или еще побаливают? И что у тебя — медицинское название твоей беды? Я кое-как разберу эту латинскую рецептуру и соображу, в чем дело.