Жар под золой

Пфайферша вышла из своей крепости.

Но с чего это обеих женщин вдруг занесло на кладбище? Пфайферша уже давным-давно не выходит со двора, и на могиле у своего мужа она тоже не бывает. Да и незачем ей бывать: на белой гранитной раме лежит выпуклая гранитная плита с надписью «Георг Пфайфер».

Ни года рождения, ни года смерти.

Дождь отмывал выпуклую поверхность дочиста. Бюлер ее протирал, потом — преемник Бюлера и, наконец, я, когда она, бывало, испачкается.

Я стоял за высоким могильным камнем и глядел на обеих женщин. Габи вела Пфайфершу под руку и стрекотала без умолку.

Что им здесь понадобилось? Вот уже три недели я не заглядывал к Пфайферше и не знал, что происходит за стенами ее дома. На старухе была кроличья шубка, на Габи голубое вельветовое пальто со стоячим воротником.

Из их разговора я не мог понять ни единого слова, ветер подхватывал и уносил слова, но зато я видел, что обе они в прекрасном настроении.

Потом они направились к участку, отведенному под фамильные склепы, а я незаметно последовал за ними. Меня разбирало любопытство: ведь что ни говори, а если Пфайферша решила прогуляться, это уже само по себе сенсация.

Пфайферша остановилась перед старым склепом и придержала за руку Габи, которая хотела пройти мимо. Потом вдруг старуха возбужденно ткнула Габи в бок, указала на могилу, и обе женщины оцепенели.

И тут Габи с криком бросилась бежать, а Пфайферша, чуть помешкав, припустила следом. Вот уж не подумал бы, что старуха до сих пор так резва на ногу. Они бежали не к главному входу, а к южной калитке.

Спятили обе разом и заводятся одна от другой, их, наверно, и вообще-то нельзя выпускать из дома.

Я тоже поглядел на склеп.

Его покрывал мох, и мрамор на нем пожелтел, как пожелтели все камни, поставленные в самом начале века, и у стоявшего перед широкой могильной плитой ангела высотой в человеческий рост не хватало правой руки; сама могила обросла плющом, а вокруг склепа шла живая самшитовая изгородь, которую, если мне не изменяет память, летом подстригал садовник.