Секс, магия и психоделия

Любимыми жертвами Билла были люди, которые ходили к психоаналитику. Он не щадил никого. «Попробуй сходить к мануальному терапевту», — предлагал он. «Они берут меньше, а ещё их лечение хоть иногда работает». Или: «Сколько ты платишь за грабёж этому бандиту? Двадцать долларов за сеанс! И ты ходишь к нему уже четыре года! Слушай, дружище, тут у меня есть на продажу хороший такой мост — от Манхэттена до Бруклина…»

Иногда, несмотря на робость, кто-нибудь из этих бедняг доходил до того, чтобы ответить, что Биллу самому бы стоило сходить на сеанс к какому-нибудь психотерапевту. «Ни фига себе, — отвечал Билл, — ты за четыре года с двумя сеансами в неделю до сих пор без мозгоправа шагу не можешь ступить, и тебе хватает наглости считать, что кто-то другой рехнулся?» Тут они сбегали обратно под защиту своей робости — возможно, чтобы ещё лет шесть ходить к психоаналитику.

Не думаю, что в моём описании Билл выглядит привлекательно. Вообще-то его остроумие было достаточно забавным (когда не было направлено на вас), и, как мне кажется, он считал себя одним из тех обаятельных пьяниц, которых часто видишь в кино. Он отыгрывал эту роль в пределах своих представлений насчёт обаяния, и большую часть времени мне, на самом деле, было приятно находиться в его обществе. Он с готовностью помогал мне, когда я пытался научиться писать на языке рекламной прозы («…Ты просто представь, что пишешь для своего четырёхлетнего сынишки», — сказал он мне в первый день, и это была наилучшая инструкция к написанию рекламных объявлений, которую я когда-либо слышал).

И в то время, когда шестидесятые катились к бесславному концу, никто особенно не внушал симпатию. Дети-цветы отрастили шипы; «Синоптики» (Weathermen), ранее состоявшие в движении «Студентов за демократическое общество», то и дело что-нибудь минировали; в фильмах вроде «Джо» или «Беспечного ездока» проглядывал витавший тогда повсюду дух массового истребления и гражданской войны, так же, как в весёлых, уморительных «Скиду» и «Я люблю тебя, Элис Б. Токлас!» отражался безграничный оптимизм начала шестидесятых. Чудаки из числа моих знакомых, которые раз в жизни пробовали кислоту и были привлекательны, как эльфы, теперь частенько употребляли спиды (метамфетамин) и больше не влекли к себе; героин стал появляться в средних школах за пределами гетто, то есть в средних школах для белых, сечёте — этот факт по-настоящему стал шоком для Властей. Мы все, полагаю, полубессознательно ждали того момента, когда расстрел в Кентском университете ознаменует собой конец этой эпохи и переход к неестественному молчанию и кладбищенской тишине эпохи Никсона. Как я уже упоминал, фильмы «Джо» и «Беспечный ездок» уже предупредили нас, что средние американцы были вооружены и опасны.

В таком контексте мизогиния и мизантропия Билла вряд ли выглядели необычными или патологическими. В конце концов те бунтари, что в начале десятилетия пели гимны любви а-ля Боб Дилан, теперь не только оправдывали насилие — вслед за исследованиями психологии угнетённых Фанона они начинали говорить про общественно полезную роль ненависти, ярости и гнева. Если бы кто-то в то время цитировал вычурные лозунги эпохи Кеннеди, он выглядел бы не менее странно, чем алхимик, в поисках работы идущий на собеседование в химические лаборатории «Дюпон».