Невечная мерзлота

У Володьки сразу нашлись друзья, и бригада задымила сигаретами «Яхта». Повариха быстро вскипятила чай и, пока гости грелись и балагурили, растопила ледяные круги мороженого борща. Оленина в нем оказалась свежей.

После всего этого сиротливо и тошно было возвращаться в остывший старый перегруженный вездеход.

— Мне бы такие мышцы, да в полном комплекте, в семь человек, — я бы четыреста процентов уделал, — позавидовал вслух Каратай. — А то... — Он махнул пальцем на Гришку. Буровики были ребята один к одному, под потолок балка, и трехлитровые банки компотов и маринованных помидоров в их ручищах выглядели пивными кружками.

Переброска на новый участок была закончена в три часа ночи. Екимов заказал бригадиру:

— Три килограмма конфет «Прозора» или «Театральных» и коньячок с резьбой.

— Игорь думал, кто-нибудь засмеется над этими конфетами — слишком уж они не вязались с обстановкой: ночь, метель, сваленные в кучу рюкзаки, ящики гвоздей, букса, топоры. И — конфеты. Нет, не засмеялись.

— Сапоги! — только-то и наказал Петро, похожий теперь на ямщика — в шапке с опущенными ушами, с куском брезента, наброшенным на голову и плечи.

— Встретишь почтальонку, — вынырнул из-под руки Василькова Гриша, — пусть книги даст.

— Письма, — попросил Игорь.

Каратай деловито записывал. Вслед уходящему вездеходу смотрели, как будто это был корабль, не взявший их с необитаемого острова.

Палатку ставили сначала на ощупь, но потеряли всякую согласованность движений: один утягивал в сторону, другой выворачивал полотно наизнанку. Тогда разрезали мешок из-под сухарей, сунули в солярку и подожгли ветреной спичкой. Пока горела солярка, отыскали смятое вездеходом сухостойное деревце, и костерок, проседая в снегу, осветил клочок мира площадью в три квадратных метра. Располагались наскоро, не до хорошего, и, как только огонь и свет переселились в «буржуйку», не осталось ни сил, ни желания собирать скарб, валявшийся снаружи. Спальные мешки отсырели и, полежав на морозе, туго раскручивались.

— Верный туберкулез, гадство, — ругался Петро.

Улеглись. Стучали зубами. Старались не слышать хлопанье и гулкое бормотание плохо натянутой палатки. Тела ныли после нудной неудобной дороги. Все вспоминались буровики, вагончики, повариха, сине-голубые дачки «Яхты» из хорошей офсетной бумаги. Пока не согрелись ноги, невозможно было уснуть. Раньше всех уснула «буржуйка». Ее труба, остывая, не потрескивала, как обычно, а выла угрюмым удаляющимся басом.

* * *

Каюмов тоже работал с Каратаем второй сезон и дело знал хорошо. После десятиминутного разговора в конторе он без пана бригадира выписал два ящика макарон, жиров и масла, ящик галет, два мешка хлеба и три — сухарей. Тушенка, борщи, рассольники — тоже ящиками. Новая палатка, новые батареи для рации, все быстро, трезво, аккуратно, от чая до костылей, от писем до карамели «Прозора». Но перед всем этим — маленькое главное удовольствие: получить одному-единственному из бригады по ведомости без красных цифр вычетов, благоговейно и тщательно расписаться и пересчитать новенькую валюту — деньги в Заполярье везут прямо из Гознака. И проехаться «бегом» на почту, достать из кисетного кармана не раз глаженную сберкнижку, написать, так же тщательно водя языком по губам, новую цифру и избавиться от этих денег, дразнящих чистотой бумажек, избавиться, чтобы иметь их наверняка. Потом уже — склад и хлопоты, банька и кино, а Каратай — смешно даже! — будет сидеть, как школьник, пока Катя не выгонит.