Матрикул Без права на подвиг

— А тайная полиция тут причём? — поинтересовался Матвей.

— При всём, командир. Военнопленный, уличённый в любом преступлении против Рейха на территории лагеря, являющийся невыявленным евреем, цыганом или коммунистом подлежит отправке в концентрационный лагерь для последующей ликвидации. И поверь мнению знающих людей, то место, куда мы сейчас едем, да и сам этот эшелон покажутся раем по сравнению с каким-нибудь Майданеком или Треблинкой.

— Да куда уж хуже. И так край! — не выдержал Иван.

— Ну почему, Вань? Как, например, тебе понравится задыхаться от отравляющего газа в душевой среди сотен своих товарищей? Или когда немцы решат проводить над тобой медицинские эксперименты: заражать разными болезнями, проверять на устойчивость к холоду, жаре, сопротивляемости электрическому току, кастрировать и много ещё чего. Фантазия у эсэсовцев богатая. Или предпочитаешь, когда из тебя станут традиционно выбивать палками дух, пока тело не превратится в фарш, подвешивать на столбах с вывернутыми в плечевых суставах руками, балансировать на цыпочках с петлёй на шее? Ну а если доживёшь до зимы — то испытаешь ни с чем не сравнимые ледяные обливания водой на морозе. Мало? Или ещё рассказать? — я специально нагнетал побольше негатива, чтобы отвлечь мысли Ивана от того факта, что его однополчанину вернулась память.

− Брешешь! — то ли от моего яркого описания, то ли от растерянности вскипел Иван.

− Хочешь убедиться сам? — спокойно парировал я, отмечая, что сосед Матвея, что ещё недавно должен был меня грохнуть, что-то шепчет на ухо бывшему командиру.

− Погоди, Вань, не кипятись, − обернулся к моему однополчанину Матвей, −. В том, что рассказывает Петро, есть правда. До меня особый отдел доводил информацию о тех, кому удавалось бежать из лагерей. Правда, не такую подробную.

Иван что-то невнятное буркнул в ответ, отвернувшись в сторону и глядя на пролетающие мимо вагона поля и перелески. А Фомич, снова понизив голос, наклонился ко мне:

− Всё, Петро, на Вайду можешь не рассчитывать. Спёкся фашистский прихвостень. Бойцы по цепочке передали: на станции какая-то заварушка случилась. Немецкие солдаты под стволами наших полицаев заставили сдать дубинки и посадил их не на конвойную платформу, а в вагоны с теми людьми, что с другого лагеря пригнали. Вроде как ночью кто-то из полицаев сбежал, вот вайдовские теперь и потеряли доверие, − в голосе бывшего командира проскочило неприкрытое злорадство.

− Рано радуешься, Фомич. Если живыми до шталага доедут, всё равно в козыри выскочат. Немцы таких любят выдвигать. Им же для рабов надсмотрщики нужны. А кто лучший надсмотрщик? Бывший раб.

− Мы не рабы, а военнопленные! И по Женевской конвенции…

− А немцам насрать на все конвенции, товарищ Матвей, ежели они нас, советских людей касаются! Сомневаешься? Вспомни все последние дни, проведённые в плену. Странно, что хоть какие-то иллюзии у тебя остались. Солдатскую гимнастёрку мозгов одеть хватило, а сообразить, что нас, советских бойцов, собираются перемолоть в лагерную пыль, лишь предварительно заставив поработать на пользу Германии и вермахта. Вопрос лишь в способе и методе, − и поскольку мы продолжали шептать, я решил окончательно определиться с позицией, − ты пойми, Фомич, сейчас таких эшелонов на запад каждый день десятками отправляют. Сотни тысяч уже с начала войны в плену сгинули. И ещё сгинут. Мне же лично важны, не эти, уже свершившиеся события затянувшейся войны. Если уж мне суждено сдохнуть в лагере, то умереть я хочу так, чтобы утащить за собой на тот свет как можно больше фашистов. Удастся при этом бежать и помочь товарищам — прекрасно! А нет — так мою душу на том свете согреет знание, что и этим нелюдям не жить. Глупо подставляться под случай, Матвей — вот тебе мои слова. Так и запомни. И другим, кто за тобой пойдёт, тоже передай. Сейчас они, те самые испытания и начнутся. Голод и страх изменят людей. За лишнюю пайку многие сдадут и тебя, и других командиров или коммунистов…