Кровь и ложь [ЛП]

— Наверное, нет.

Она взяла меня под руку, её больная нога замедляла нас. Меня беспокоило то, как шуршали камни под её кроссовками — она даже не могла поднять больную ногу.

— Тебе очень тяжело идти?

— Нет. Это даже полезно для ноги.

Концы маминого шарфа, которым Эвелин подвязала хвост на голове, развевались на лёгком ветру.

— Я мало занимаюсь, и она становится деревянной.

Я пнула камешек, который беззвучно упал в пучок выгоревшей травы. Когда-то эта дорога была гладкой, но теперь она была покрыта выбоинами. Я надеялась, что тот, кто владел сейчас моим домом, содержал его в более аккуратном состоянии, чем дорогу, которая вела к нему.

Когда вдалеке показалась черепичная крыша, моё сердце ускорилось, как и мой шаг. Но потом я вспомнила про ногу Эвелин и замедлилась.

Дым не клубился из трубы. Но ведь сейчас было лето.

Когда мы подошли к дому, я рассказала Эвелин историю о том, как запрещала родителям зажигать огонь на Рождество, поскольку боялась за бедного Санту. Я верила в его существование, пока мы не уехали в Лос-Анджелес. Раз уж оборотни существовали, почему Санта не мог существовать?

Багряно-серые каменные стены были покрыты пятнами мха, так что дом теперь напоминал ведьмино жилище… если конечно в жилищах ведьм были разбитые окна.

Я нахмурилась, посмотрев на осколки стекла.

— Вся эта земля принадлежала твоей семье?

Эвелин провела пальцем по крупным сиреневым цветам глицинии, которая оплела балки нашего крыльца и наполняла воздух своим терпким ароматом. Эта лиана зацвела только через несколько лет после того, как мама посадила её. Однажды летом сиреневые и розовые цветы осыпали её.

Пчёлы лениво порхали вокруг цветков. Я заглянула в одно из разбитых пыльных окон. В доме не было ни следа жизнедеятельности. Он был заброшен.

— Это была моя спальня, — сказала я Эвелин.

Предыдущие владельцы сняли мятные обои со стен и покрасили их в цвет подсолнуха, но пол был такого же бледно-медового цвета с царапинами, от которых им не удалось избавиться. Я вспомнила, что их оставила именно я, когда перевоплотилась в первый раз.

Единственное, что сохранилось в комнате — это встроенный шкаф, дверцы которого были открыты и напоминали разверстый беззубый рот.

— А здесь? — спросила Эвелин.

Я подошла к ней.

— Это была комната родителей.

В комнате остались только голый пружинный блок и железное основание кровати. Как и моя комната, она была пустой и грязной. Моё сердце сжалось от воспоминаний, возникших в моей голове: розовые простыни, пространство между их тёплыми телами, мягкие губы у меня на лбу, пальцы, лениво теребящие мне волосы.

Они осыпали меня — их единственного ребёнка — бесконечной любовью и нежностью.

И Эйдан забрал у меня это. Желание понять, зачем он застрелил моего отца, а потом настоял на ужине со мной, заставило меня затрястись в гневе.