Сказка без чудес

— Покойница… Клюкой… Что ж, на Василису Митрофановну это похоже. С неё станется. Да только мёртвые из могил не встают, и клюшками не дерутся… — А потом, оборотив свой взор на пострадавшего литератора, сказал утверждающе: — Вы ведь Ферапонт Сбруев? Известный писатель?

— Н-ну… да! Собственной персоной, как говорится, — склонил голову, представляясь, неудавшийся поэт.

Одномоментно соображая про себя судорожно, что это за хрен в чёрных вычурных одеяниях, и что ему здесь, на кладбище, нужно.

— Вот вы-то мне и нужны! — будто прочтя его мысли, откликнулся незнакомец. И представился в свою очередь, не подавая, впрочем, руки: — Зовите меня Люций Гемулович. Я к вам сюда, в Колобродово, прямо из Москвы.

— И… чем обязан такому вниманию? — наклеив на лицо добрую улыбку, настороженно поинтересовался у столичного гостя хитренький Ферапонт.

Люций Гемулович сложил руки на груди, выпрямился во весь рост картинно, так, что его чёрный плащ тонкой материи заколыхался от лёгкого дуновения ветерка, а от широкополой шляпы на лицо неудавшегося поэта упала тёмная тень. И провозгласил торжественно:

— Я — тот самый чёрный человек. Что являлся, как известно, многим пиитам!

— Да бросьте! — разочарованно отмахнулся от него, уловив насмешку, Сбруев. — Я думал, у вас ко мне серьёзное предложение… — А потом перешёл в атаку, заявив с присущим ему нахрапом: — Вы вот что. Прекратите хулиганничать, и оставьте территорию кладбища. Здесь не положено!

— Что не положено? — искренне удивился незнакомец. — Погост — это общественное место. Или вы его… э-э… мнэ-э… как всю региональную литературу, приватизировали?

Ферапонт ощетинился мигом:

— Ничего я не приватизировал!

Люций Гемулович в мгновение ока, ниоткуда, а скорее всего, из рукава плаща, извлёк толстенную, непостижимым образом, уместившуюся там книгу. Сбруев сразу признал в ней «Антологию поэзии Южного Урала», изданную под его редакцией на средства областного бюджета в прошлом году. Солидный том с золочёным тиснением. Открыв его, человек в чёрном принялся читать предисловие — с выражением, чётко, как хорошо владеющий русским языком иностранец, проговаривая каждый звук:

— «Трудно переоценить выдающееся значение для южно-уральской поэзии, литературы в целом, Ферапонта Сбруева. Не только гениального поэта, но и учителя, наставника многих поколений писателей»… При жизни так даже о Пушкине, «нашем всё», не писали. А это ведь о вас, если не ошибаюсь?

— Не ошибаетесь! — с вызовом откликнулся Сбруев. И предложил сердито: — А фокусы свои дурацкие не здесь, на кладбище, а где-нибудь в клубе, на сцене показывайте!

Люций Гемулович неуловимым движением спрятал увесистый фолиант в складках плаща, умиротворяюще поднял вверх обе руки:

— Полноте, батенька! Сцена, публика — это ваша стезя. — И заговорил вдруг совсем иным тоном — тихо, мечтательно: — Помните, как вас принимала аудитория в молодости, пятьдесят лет назад? Слушатели из разных слоёв населения. Рабочие, колхозники, техническая интеллигенция. Гуманитарии, само собой. А вы — молодой, златокудрый, красивый, стояли на сцене и читали свои стихи. Вот эти, например, — и человек в чёрном принялся декламировать, по памяти, не заглядывая в книгу: — «Быть может, весна никогда не придёт, быть может, и снег никогда не растает…». Или вот это, из лично вами пережитого: «Я ночью пьяного раздел. А лютый был мороз!» — Закончив, причмокнул губами, сожалеючи. — Это — из ваших ранних стихов. А поздних-то и вовсе написано не было! Ах, как вас принимали тогда! — всплеснул руками в лайковых перчатках Люций Гемулович. — Какое поэтическое будущее вам пророчили! Увы, не сбылось…