Марина Цветаева — Борис Бессарабов. Хроника 1921 года в документах. Дневники Ольги Бессарабовой. 1916—1925
- Автор: Громова Наталья Александровна
- Год: 2010
- Язык: русский
- Год: Эллис Лак
- ISBN: 978-5-902152-83-5
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Марина Цветаева — Борис Бессарабов. Хроника 1921 года в документах. Дневники Ольги Бессарабовой. 1916—1925». Краткое содержание книги:
Дан развернутый комментарий, приведены редкие, впервые публикующиеся фотоматериалы.
Как хороша снежная тихая Москва — спящий город. (Было уже поздно, переулки были безлюдны.)
За обедом в столовой Всероссийского Земского Союза (где я работаю в библиотеке и Архиве Союза) мой сосед по столу, корректный господин, сказал вслух, ни к кому не обращаясь:
— Дума распущена. Не хотят отдать ей в руки продовольственный вопрос. Четыре гвардейских полка выступили за Думу, заняли арсенал. Отовсюду слухи, как пожар и потоп, летят, бегут, расползаются.
Горничная Катя, подавая чай, сказала мне:
— В Воронеже на две трети выпал кровавый снег, говорят.
— Снег?
— Да, не к добру этот снег!
— Катя, кто сказал Вам это?
— Дворник.
Тьма-темь сияющего народа. Костры и крылья красных флагов над толпой. Народ и солдаты кричат друг другу:
— Да здравствует русская армия!
— Да здравствует русский народ!
И готовы обниматься. Солдаты на Тверской вдруг запели:
— Раскудря, кудря, кудрява голова! — и так весело и дружно, что толпа запела с ними. Пели все «кудря», а это значило — «все хорошо».
Речи говорили с крыльца Думы, и было слышно на всю площадь — так было тихо. Я прошла очень быстро. Надо было не опоздать на работу. Как не хотелось идти в Архив, ужасно! В толпе, я слышала, говорили, что не надо допускать никаких погромов, не надо ничего ломать и разбивать и, если это где случится, то только по провокации или по глупости.
…Огромная напряженность ожидания, всеобщность, бодрость, легкие быстрые походки (честное слово — крылатые — легкие, чудесные человеческие лица.
Шурочка Доброва пошла на Воскресенскую площадь «для сильных ощущений» (смеется) и «потому, что не могла сидеть за печкой». Саша пошел с ней, потому что сестра идет, и он ничего не боится. Саша гимназист с колокольню ростом. Елизавета Михайловна (их мать) пошла с ними.
— Не могла дураков этих одних отпустить — погибать, так вместе, да и интересно, — комментировала Шура по телефону «похождение семейства».
С утра нигде ни одного полицейского. Без трамваев в городе непривычно тихо, извозчики берут раз в семь дороже. Весь день не было слухов ни о каких столкновениях и пальбе. Что будет завтра? От Москвы, от толпы общее ощущение праздника, какого еще не было на свете. Вот тебе и кольцо времен! Сегодня только на Мясницкой около нашего Союза (около Лубянки, бывшая Сибирская гостиница) кто-то сломал трамвай и начал ломать рельсы ломом. Толпа со свистом и хохотом прогнала ломальщиков:
— Хотят напакостить. Гоните провокаторов и дураков! От кого и кому ломаете?!
Комиссия общественного спасения организовывает из учащихся и частных людей добровольцев — народную милицию. Бабы в очередях толкуют:
— Булочные громить нипочем не позволим.
Один господин позвал извозчика без всякого оттенка в голосе:
— Извозчик, свободен? А извозчик говорит:
— Надо сказать господин извозчик, а не извозчик.
— Господин извозчик, свободен? — юмористически и нагло переспросил седок.
Извозчик не понял насмешки и чудесно ухмыльнулся. Я вскипела гневом на господина за пренебрежение к простодушию дурака и на извозчика за глупость. Почему-то меня больно ранила эта сценка.
В Архиве я была очень обескуражена и огорчена, что некоторые архивные дамы совсем не разделяли моего сияния по поводу всего, что происходит. Пришлось смирно сидеть и штемпелевать самую толстую на свете архивную книжищу. Вот не хотелось, вот уж было не до того! Едва дождалась конца занятий, летела через ступеньки лестницы как невесомая.
Горничная Катя в кружевной стоячей своей наколке и фартуке таинственно сообщила, что дома напротив спрятался Протопопов — министр. И плачет:
— Жалко Протопопова. Дрожит, небось, хоть и министр, а человек. Жалко народ — ну, как стрелять будут? Жалко солдат: каково им в своих-то стрелять?
На Тверской толпа и конные солдаты (казаки?) бросали вверх шапки, кричали:
— Да здравствует русская армия, ура!
Люди смеются, кричат, радуются, многие и не знают, о чем, просто так, волна подхватывает, вот как меня. Все мои, все родные, все — это мой народ и я — народ. Это очень хорошо. Солнце яркое-яркое, снег звенит и искрится.
На Воскресенской площади у Городской Думы конных встретили белыми носовыми платками, — как белые голуби взлетели над толпой. Я случайно шла рядом с самым первым конным всадником. Я заметила, что у передовых солдат перед каждым эшелоном (или ротой, как это про конных сказать? — они ехали стройно, такими группами, отделяясь небольшим пространством от последующий, такой же стройной группы) у передних линий конных всадников в руках были красные бумажные флажки, похожие на елочные детские. Вероятно, под рукой не оказалось красной материи. На Воскресенской площади, где в море толпы были красные факелы флагов[257].
257
Воскресенская площадь — ныне площадь Революции — находится перед зданием бывшей Московской городской думы. Свидетелем событий, которые застала Ольга Бессарабова, был и Н.П. Окунев, описавший их в «Дневнике москвича»: «В 5 часов вечера я снова пошел на Воскресенскую площадь и видел такую же картину. Чтение телеграмм, толпа народа, в которой были даже офицеры и солдаты, и полное отсутствие полицейских. Но на Красной площади разъезжали конные — не то городовые, не то жандармы — и охраняли входы в Кремль, который был заперт, т. е. все ворота в него затворены. Тут, я думаю, преследовалась не борьба с народным движением, а сдерживание народа от хулиганских выходок» (Окунев Н.П. Дневник москвича. 1917–1920. С. 13).