Тень Серафима [АТ]

— Четверых, отче.

— Скольких ты ограбил? — Размеренная речь святого отца погружала в состояние глубокого спокойствия, похожего на гипнотический транс.

— Одиннадцать человек, отче.

— Сколько раз вступал ты в порочные связи, не скрепленные церковью святыми узами брака?

— Трижды, отче.

Неожиданно для самой себя София густо покраснела. Очевидно, она тоже входила в длинный перечень смертных грехов Серафима. С этой точки зрения девушка никогда не смотрела на поступки — свои или чужие. Непривычное, заставляющее многое переосмыслить мировоззрение.

И, наверное, очень непростое.

Инвентаризация грехов меж тем неторопливо продолжалась.

— Сколько раз ты солгал?

Себастьян впервые ненадолго задумался.

— Прости меня, отче, я затрудняюсь ответить. Мне кажется, ни разу, но возможно, иногда я лгу самому себе, в самых серьезных… самых главных вопросах.

Святой отец понимающе кивнул.

— Я обязан призвать тебя к покаянию, сын мой, и решительно потребовать отвергнуть путь смерти, которым ты идешь, дабы принять путь жизни, угодный Изначальному Творцу.

— Я не могу сделать этого, отче, — голос ювелира был горек, но тверд. — Я не раскаиваюсь. Люди, лишенные мной жизни, умерли легко и быстро, и над каждым я прочитал нужные молитвы. Люди, которых я лишил имущества, и без того достаточно богаты, чтобы угнетать многих. Женщины, которых я лишил чести, не жаловались, кроме того, и до встречи со мной они шли скользкой дорогой.

— Это не оправдание, Себастьян, — святой отец печально покачал головой, однако в голосе его не было ни тени укора или надменности — только безграничное сочувствие и любовь. — Ничто не может быть оправданием.

— Я знаю, отче, — вконец погрустнел ювелир, — но не могу бросить профессию. Она уже стала частью меня… А может, это я сам стал частью этого чудовищного ремесла. Мне постоянно нужны деньги. Большие деньги.

София чувствовала себя ужасно неловко, присутствуя при таком странном разговоре, больше напоминавшем исповедь, если она правильно понимала значение этого старого слова. Девушка боялась не то что пошевелиться — дышать, чтобы ненароком не напомнить о своем существовании и не нарушить совершенной интимности атмосферы. Но кажется, больше это ровным счетом никого не смущало. На Софию просто не обращали внимания, словно она была пустым местом! В конце концов, это стало даже немного обижать.

— Что ж, сын мой, мой долг сообщить тебе, что с каждым днем ты всё более отдаляешься от света, — голос святого отца по-прежнему был доброжелателен и ласков, хотя произносил нелицеприятные вещи. — Пламень святой веры постепенно гаснет, не находя духовной пищи. Ты сильно изменился, Себастьян. Ты уже несешь в себе грех. Совсем скоро ты ничем не будешь отличаться от тех, кто приходит сюда с пустой душой, с пустыми глазами, надеясь просто переждать пару дней какие-то свои неприятности и вновь окунуться в непрекращающуюся суету иллюзорного мира. А это значит, тебя невозможно будет спасти.