В августе сорок второго

— Батя! Огоньку подкинь!

Это к артиллеристу, которому еще и сорока лет не было, подсел молоденький рядовой Пашуткин, Алексей был из нового призыва, пороху не нюхал, так что Степан ему как бы в бати годился… Рядовой держал самокрутку, а вот спички, все знали, что у наводчика Лошкарева всегда огоньком можно разжиться! Очень экономно прикуривал наводчик. Степан протянул молодому артиллеристу коробок, тот неловко чиркнул, только с третьей попытки раскурился, но курил правильно, прикрылся плащ-палаткой, выпуская дым в воздух так, чтобы он сразу рассеивался. Если ты в противотанковой засаде сидишь, так изволь и курить так, чтобы тебя никто не заметил, а то у немцев наблюдатели глазастые — мигом по огоньку огнем ответить могут.

— Батя, скажи, а чего это ты в все в рядовых, считай, три войны за плечами: мог бы на командира выучиться, не хуже нашего лейтенанта командовал бы!

Командир их взвода, лейтенант Гелашвили, был командиром толковым, но немного горячим. Хладнокровия ему не хватало. Во время боя у Маковой мог бы подпустить танки еще метров на полста поближе, они бы тогда наколотили на пару танков больше.

— Не мое это, Ляксей. Мне танку дай в прицел, я тебе яго на выбор в любую точку… А командовать, не-а… Не моё это, не моё.

Немного скромничал старший сержант Лошкарев. Была у него такая черта — не любил он командовать людьми и получалось у него это плохо. Вот прикрикнуть на заряжающего: «Снаряд!», так это просто команда! А вот чтобы отвечать за все хозяйство, за выбор позиции, нет, не его это. Каждый должен был на своем месте. И выдвигали его на командные должности и хотели в училище направить, а он стоит на своем. Наводчик, мол, он и все тут! А поскольку наводчик он был отличный, то начальство его на этом месте оставило не без удовольствия: получить никакого командира или отличного наводчика — тут любой комбат скажет, что лучше.