Дело о деньгах. Из тайных записок Авдотьи Панаевой [litres]

– Мари, давай позовем доктора Тильмана, говорят, что он хороший диагностик.

Мари смотрела строго, потом вдруг улыбнулась:

– Свой диагноз, Виссарион, я поставила себе сама, он не такой страшный, как ты думаешь. Она приподнялась на постели и тихо, одними губами, прошептала: «Я беременна».

В своем сегодняшнем счастливом настроении он принял эту весть как благую, как дополнительное подтверждение того, что он должен и будет жить. Он издал радостное восклицание, поцеловал Мари в бледную щеку и отправился за чаем для нее в темную чадную кухню, где уже колдовала рыхлая Пелагея, собирательница новостей, вечно чем – то озабоченная. Вот и в этот раз, пока он ждал самовара – тот все не вскипал, – она успела ему рассказать очередную «новость».

– Дворник – от, Николай, говорит, что по квартерам цыганки ходют, одна, говорит, с дитем, кто не прочь, тем про судьбу гадают. За три, говорит, копейки все тебе скажут, что было и что будет.

Пелагея оторвалась от плиты, повернулась всем туловищем к Висяше.

– И вот я думаю, Сарион Григорьевич, может, попросить цыганку погадать на мово Капитона (Капитоном звали ее сына), ведь от уже пятый годочек, как ушел из дому и пропал, – то ли в солдаты подался, то ли в тюрьме сидит по пьяному делу, то ли лиходей какой его прирезал, – она перекрестилась. – Бог весть, что за жеребий ему выпал, кровиночке, забулдыжной головушке… Что вы мне, Сарион Григорьевич, посоветоваете?

– Не знаю, Пелагеюшка, что тебе посоветовать. Сколько, говоришь, цыганка за гаданье берет? Три копейки? Ну вот и цена ему такая же, три копейки. Не верю я этим гаданьям.

Самовар вскипел, он налил кипяток в чашку, добавил заварки из заварочного чайника, плеснул из крынки молока и понес в комнату Мари. По дороге вспомнил про одно гаданье, которому и верил, и не верил… Когда восемнадцатилетний недоучившийся гимназист, взятый из милости в кибитку дальних чембарских родственников, Висяша ехал поступать в Московский университет, позади них ехала цыганка. Уже немолодая, ликом суровая, вся в звонких монистах. Она вызвалась погадать Висяше. Гаданье ее он помнит до сих пор: «Люди почитают и уважают тебя за разум. Ты едешь получить – и получишь, хотя и сверх чаяния».

Многажды он читал и слышал, как великие люди в начале жизни получали «знак», говорящий об их грядущем величии. Пример из латинской хрестоматии: зацветшая сухая ветка при рождении будущего римского императора Веспасиана…

Предсказанье цыганки и было таким «знаком».

И то сказать, когда Висяша ехал в Москву, честолюбивые помыслы, мечты о великой и славной будущности роились в его голове. С годами надежд на великую будущность поубавилось, хотя дело которым он занялся, – литературная критика, – было прямым его делом, в нем он мог бы полностью осуществиться. Мешали бедность и болезнь. Чтобы как – то прокормиться, должен был не щадя себя писать, писать и писать, так что немела рука и перед глазами плыли круги. Эксплуататор редактор (сколько раз недобрым словом поминал он безжалостного Краевского!) требовал от своего «крепостного» непосильной и срочной работы, включавшей обзор всей текущей литературы, вплоть до немецких букварей и итальянской грамматики… Но более всего мешало ему отсутствие свободы, в журнале он не мог прямо, без обиняков, говорить о самом главном, волновавшем и мучившем не только его – лучших людей общества, – ждущих от него, «своего критика», слова правды. Рожденный с темпераментом тигра, вынужден был мурлыкать кошкой, боец – гладиатор, сдерживал себя, задыхаясь от невозможности высказаться до конца.