Недуг бытия (Хроника дней Евгения Баратынского)

Прапорщик вспыхнул и привстал на стуле. Толстой остановил его манием руки и небрежно заметил:

— На мой взгляд, государь просто-напросто играет в дурачка.

— Mais… mais c'est impossible! [81]- крикнул прапорщик.

— Прикупайте, mon cher, — ласково молвил Толстой.

— Дайте мне туза, — выдавил прапорщик. Карты мелко дрожали в его пальцах.

— Извольте, — сказал Американец, ухмыльнувшись. Засучил рукава рубашки и выставил смуглые литые кулаки.

Прапорщик отшвырнул карты и выскочил из-за стола. У порога он обернулся и выкрикнул:

— Постойте же! И мы умеем оттузить кого надо!

Толстой добродушно засмеялся:

— Валяй, милый. — Оборотился к Закревскому и сказал: — Взыграло. Живой, оказывается. Я, знаете, когда рыбу покупаю, так обязательно чтоб в садке. И ту, что бьется сильнее. — Он зевнул. — Любезный капитан, не откажите быть мне секундантом.

Через два дня стрелялись. Прапорщик промазал. Толстой вскинул пистолет к небу, но противник крикнул запальчиво:

— Не шельмуйте — это вам не банк метать!

Американец нажал курок. Прапорщик повалился лицом в снег. Победитель развалисто, как на лыжах, подошел к поверженному, опустился на корточки и перевернул тело. Секундант убитого, такой же юнец, отшатнулся в ужасе. Толстой осклабился:

— Morte la bЙte, mort le venin. [82]

Широко перекрестился — и опять, как давеча, испытующе глянул на Закревского. Капитан выдержал взгляд и слегка наклонил голову.

— Спасибо, господин адъютант, — важно молвил Толстой. — За мною должок.

Дуэль наделала шуму, Федора Иваныча посадили на гауптвахту, ему грозили серьезные беды. Но Закревский, улучив удобную минутку, замолвил словечко перед Каменским. История ограничилась высылкою буйного озорника в отдаленный гарнизон. Там он вскорости отвоевал себе благосклонность начальства, совершив смелую рекогносцировку, благодаря которой Барклай де Толли во главе крупного отряда перешел по льду Ботнический залив и явился нежданно на берегах Швеции.

Удачливо протекала и дальнейшая карьера Закревского. Он быстро продвигался в чинах и получил множество военных наград. Для бранных подвигов вокруг Каменского находилось достаточно отважных молодцов. Закревский брал иным. Он по-прежнему выручал генерала за зеленым сукном и прилежно занимался его хозяйственными делами. Каменский души не чаял в преданном адъютанте, сопровождавшем его и в финской и в турецкой кампаниях. Он и скончался на руках своего Арсения, успев завещать ему триста душ крепостных.

Арсений Андреич, погоревав приличный срок после смерти Каменского, успел войти в расположение к суровому Барклаю — уже в чине полковника. Но возникли великие неудовольствия между Барклаем и Кутузовым. Барклай пожелал удалиться из армии. Закревский был единственным, кто поскакал за обиженным начальником в Петербург. Злые языки утверждали, что он поступил так, будучи оглушен ужасным громом Бородина. Однако император, благосклонный к Барклаю, увидел в поведении его адъютанта знак высокой преданности. Звезда вкрадчивого адъютанта воссияла ярким и уверенным блеском. Во время заграничного похода он неотлучно находился при императоре и воротился в Россию генерал-адъютантом в ленте.