Жизнь двенадцати царей. Быт и нравы высочайшего двора
- Автор: Снегирёв Иван Михайлович, Свиридов Тимофей Романович
- Язык: русский
- ISBN: 978-5-00180-145-0
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Жизнь двенадцати царей. Быт и нравы высочайшего двора». Краткое содержание книги:
В первой части вы найдете воспоминания Ивана Брыкина, прожившего 115 лет (1706 – 1821), восемьдесят из которых он был смотрителем царской усадьбы под Москвой, где видел всех российских императоров, правивших в XVIII – начале XIX веков. Во второй части сможете прочитать рассказ А.Г. Орлова о Екатерине II и похищении княжны Таракановой. В третьей части – воспоминания, собранные из писем П.Я. Чаадаева, об эпохе Александра I, о войне 1812 года и тайных обществах в России. В четвертой части вашему вниманию предлагается документальная повесть историка Т.Р. Свиридова о Николае I.
Книга снабжена большим количеством иллюстраций, что делает повествование особенно интересным.
В формате PDF A4 сохранен издательский макет книги.
Это была вершина карьеры Бенкендорфа, который по своей значимости стал вторым человеком в государстве; именно он поддерживал теперь прочность православной самодержавной России, выявляя недовольных существующим режимом. Тайная полиция, называемая Третьем отделением Собственной его императорского величества канцелярии, стала страшной силой, способной уничтожить любого, кто, по мнению власти, являлся врагом российского государства. Бенкендорф был беспощаден к ним, невзирая на лица: так, Пушкин после бесед с Бенкендорфом и «увещевательных писем» из Третьего отделения приходил в полное отчаяние.
Вместе с тем, понимая, что чрезмерная жестокость не соответствует духу времени, Бенкендорф не стеснялся иной раз проявлять милосердие к заблудшим душам, за что император Николай называл его «ангелом» и «самым чувствительным сердцем». В дополнении к прежним милостям, император даровал ему графский титул, ввёл в Сенат, Государственный Совет и Комитет министров.
Всё это были доходные должности, но время неудержимо шло вперёд, неся с собой преобразования, сулящие ещё большие доходы: в России стали образовываться промышленные, строительные и финансовые учреждения, связанные с оборотом больших денег. Бенкендорф не мог упустить таких возможностей и вскоре сделался председателем или членом многих подобных учреждений – в частности, «Общества для заведения двойных пароходов», «Второго Российского от огня страхового общества», «Сибирского комитета», «Комитета Закавказского края», «Строительной комиссии об устройстве железной дороги между Петербургом и Москвой» – и многих, многих других.
Близость к императору позволяла Бенкендорфу с неизменным успехом отстаивать интересы всех этих кампаний, что, в свою очередь, увеличивало личное состояние Александра Христофоровича. Однако с определенного момента он начал замечать такие вещи, в которых боялся себе признаться: государственное устройство России и способы управления ею всё больше мешали её развитию. Бенкендорф ощущал внутреннее неудобство от этого неестественного положения, но не знал, как его исправить. В конце концов, он решился доложить о своих наблюдениях императору.
– Не туго? – спрашивал Фёдор, камердинер Николая Павловича, затягивая на нём шнурки корсета.
– Ещё чуть-чуть, – выдыхая воздух, сказал Николай Павлович. – Поднажми, Фёдор!
– Куда поднажать-то? Того и гляди, шнурки лопнут, – возразил камердинер. – А если и выдержат, фаготом запоёте.
– Ты, что, читал Грибоедова? – Николай Павлович вдруг повернулся к Фёдору и бросил на него взгляд, который при дворе называли «пронзительным и убийственным» и от которого падали в обморок. Однако Фёдор, много лет служивавший императору и знавший все его привычки, даже не вздрогнул.
– Какого-такого Грибоедова? – невозмутимо спросил он. – Я иной раз «Северную пчелу» читаю по вашему совету. Так там никакого Грибоедова не было: был Сыроежкин, а после Груздева печатали; Валуев тоже, кажись, был, – а Грибоедова не было.
– Я надеюсь, – улыбнулся Николай Павлович. – Дрянная у него пьеска, «фагот» это из неё: полковник там был, который тоже талию затягивал, вот его и прозвали «удавленник, фагот» – пасквильный образ, издевательство над нашим славным офицерством. А Грибоедова за зловредность бог покарал – упокой, Господи, душу раба твоего Александра! – перекрестился Николай Павлович.
– Так что, ещё затягивать? – буркнул Фёдор.
– Давай ещё, и одеваться скорее, парикмахер ждёт, – снова выдыхая воздух, сказал Николай Павлович.
– …Не видно? – спросил он, облачившись с помощью Фёдора в военный мундир. – Корсета не видно?
– Нисколечко, – уверенно ответил Фёдор. – Нипочём не догадаешься.
Императору пришлось носить корсет с тех пор, как появился живот, и бока стали заплывать жиром. Это было чрезвычайно неприятно для Николая Павловича, который привык быть первым во всём – как в царствовании, так и в мужских достоинствах. Втайне он был болезненно тщеславен, что во многом объяснялось его воспитанием и положением в детстве и юности. Старших братьев Николая – Александра и Константина воспитывала бабушка, императрица Екатерина, в соответствии с новыми веяниями, появившимися в педагогике в результате сочинений Жан-Жака Руссо. Александра и Константина никогда не били, приучали к благородству и дали широкое образование.