Шаньго чжуань. Тетрадь в белом бархате

Я жалел было, что на этом месте не возразил ему, не сказал, что нет, мы не видели самого устройства, лишь посмотрели кем-то сделанные чертежи, в точности которых не можем быть уверены; но этот довод, по зрелом размышлении, едва ли как-то отразился бы на ходе беседы.

— Таким образом, можно сделать два вывода, — продолжал Цао. — Возможность, совершить такое преступление была далеко не у каждого. А у вашего префекта были и возможность, и, что важнее всего, мотив.

Далее он в хорошо поставленной манере прочитал мне сентенцию о том, что Пэк Ханыль выступал за улучшение жизни шатоских рудокопов, перешёл дорогу местным властям и был уничтожен из опасений дальнейших беспорядков.

— Вздор, — раздражённо сказал я. — Вам ведь и самому ясно, что здравомыслящий человек не станет решать проблему таким образом.

— Вы рассуждаете как благородный чиновник-китаец, и ваши слова делают вам честь, — ответил Цао. — Но ни для кого не секрет, что префект Цуй Гуанцзу на самом деле кореец, а корейцы — народ импульсивный и мстительный.

— Моя мать была кореянкой, — резко произнёс я. Это была неправда. Во мне не было ни капли корейской крови, но самоуверенный тон Цао вызвал у меня раздражение, и мне захотелось как-то его осадить.

Мне это удалось. После моей ремарки повисла неловкая пауза.

— Я лишь хотел сказать, что корейцы не забывают ни хорошее, ни плохое, и понятия о чести и обиде лежат у них несколько в иной плоскости, — снова заговорил он, постепенно возвращая голосу прежнюю уверенность. — Но всё это было бы пустыми словами без доказательств. А они имеются, — на свет появилась стопка листов небольшого формата. — Вот письма с угрозами, которые ваш префект лично писал убитому!

Подобный внезапный козырь, вынутый в буквальном смысле из рукава, меня поразил. Разумеется, мне захотелось ознакомиться с содержанием писем, и, когда судья предоставил мне такую возможность, я сразу же обратил внимание на почерк — он не принадлежал ни господину Чхве, ни кому-либо из его секретарей.

— Это почерк писаря из управы судьи Лю, — нимало не смутившись, сказал Цао. — Письма обнаружили в гостинице, где жил убитый, и передали нам, сняв копии. К сожалению, оригиналы сгорели при пожаре, который произошёл в нашем архиве при весьма странном стечении обстоятельств…

Он как-то нехорошо на меня посмотрел, и я понял: это обвинение в мой адрес.

— Инсинуации неуместны, — произнёс я. — Оба мы знаем, что в этой гостинице за мною установлена слежка, даже подслушивание. Сам же я по причине тяжёлых ранений, полученных четыре дня назад, не могу свободно передвигаться.

— Но это не помешало вам позавчера побывать у даосского колдуна — наверняка чтобы он защитил вас от тех козней, которые я якобы против вас строю.

Я немного помолчал, думая, как бы удачнее подцепить разговор, чтобы вывести его в нужное русло, но в итоге решил обойтись без плавных переходов: