В дни мировой войны. Мемуары министра иностранных дел Австро-Венгрии [litres]

Если бы нам удалось удержать Германию от неограниченной подводной войны, то это стало бы очень большим преимуществом; что же касается того, принимали ли мы в ней участие или нет, то с точки зрения Антанты это уже значения не имело, как хорошо видно из примера Болгарии. Раз Америка объявила войну Германии, то конфликт между нами также становился неизбежным; ведь на Западном фронте против американских войск тоже стояла австро-венгерская пехота и артиллерия. Поэтому мы не могли успокоиться на мнимо-миролюбивых отношениях вроде тех, которые существовали между Америкой и Болгарией до самого конца войны, – уже не говоря о том, что, как было упомянуто выше, сохранившиеся добрые отношения Болгарии к Вашингтону не принесли ей впоследствии ни малейшей пользы.

До сих пор нельзя с точностью установить, когда Германия убедилась в том, что беспощадная подводная война не приносит желанных результатов и является ужасной ошибкой. Германское военное командование постоянно проявляло громадный оптимизм не только в официальных своих выступлениях, но и в совещаниях с дружественными кабинетами. Когда в апреле 1918 года я подал в отставку, Берлин все еще стоял на той же точке зрения, что в этой морской войне Англия потерпит поражение. В одном из своих сообщений от 14 декабря 1917 года Гогенлоэ писал, что в германских компетентных кругах царит полный оптимизм.

Правда, я отметил некоторые признаки начинающегося прояснения и в германских умах, и сам Людендорф ответил мне на мои упреки – что «на войне все опасно» и до операции никак нельзя установить ее возможных последствий. Он даже согласился с тем, что расчет во времени был неправилен, но вот конечный результат – на этом он настаивал – оправдает его. Но в целом, желая оправдать себя, все ответственные деятели Германии утверждали, что Америка так или иначе все равно выступила бы и что подводная война только дала ей последний толчок. Соответствует ли такое мнение истине, в лучшем случае сомнительно. Этого нельзя ни утверждать, ни отрицать определенно.

За время войны широкие круги общества привыкли рассматривать Гинденбурга и Людендорфа как одно целое. Они представлялись неразрывно между собою связанными. Они вместе поднялись до высшей власти, и лишь падение резко разграничило суждения о них. На всех деловых совещаниях на первый план всегда выступал Людендорф. Он говорил много и всегда тоном чисто прусской повелительности. Речи его обыкновенно действовали замечательно, но сам он быстро успокаивался, а гнев его испарялся так же быстро, как и вспыхивал.

Несмотря на неприятные стороны его характера, у него была своеобразная обаятельность, свойственная сильным натурам, и его беспримерной энергией и работоспособностью я всегда восхищался. Отношения его со мной оставались всегда, даже несмотря на большие разногласия, вполне корректными. Перепечатанное несколькими газетами известие о том, будто Людендорф угрожал мне войной, – чистейшая выдумка. Я, конечно, и сам представляю себе, что в случае отпадения двуединой монархии он предпочел бы бороться со вступившими в Австро-Венгрию войсками Антанты на нашей территории, а не в Германии. Поэтому вторжение германских войск в Тироль, происшедшее позднее, в эпоху Андраши, меня нисколько не удивило.