Чулымские повести

Не та-аким я на свет уроди-ился, Не та-аким роди-ила ме-еня ма-а-ать. Часто-часто я Богу мо-оли-и-ился И не думал со-овсем во-о-рова-ать. Но вот выпала долюшка-доля, Холод-голод меня изнурил. Не стерпела душа молодая, И вовсю я тогда за-адурил.

Варя шла и переживала за судьбу Кольши, школьный учитель правду ей говорил: какое время — такие и песни. Подумать, с чего началась судьба чистого крестьянского парнишки. Ладно, что выкрутился из опасной беды. Как не сгинет от голода, в ссылке будет ему лучше: в этой таежине соблазнов меньше, чем где-то на житейском бою, в чужих-то людях. Да, долго ли одинокому пропасть без догляду.

Едва Варя произнесла про себя это слово, как тут же непрошенное, ревнивое шевельнулось в ней: «А ведь за Кольшу ухватится любая девка!» Такое пришло, наверное, в голову еще и потому, что с грустью подумалось: «Узнают, где и зачем была, да если вернусь одна — парни не шибко-то кинутся. Обязательно привяжется липкая сплетня, и станут чураться женишки. Живет еще в них стародавнее: девка должна быть у всех деревенских на виду. А если куда-то там скрылась она — какая вернулась. А как тронутая…»

— Кольша, приметочек мой, да ты и поешь хорошо — прям, соловушка!

И опять они пошли дальше, теперь светлым дневным коридором через тайгу. В конце этого нескончаемого коридора курилась манящая зеленоватая дымка, и порой мнилось, что там, впереди ждет их нечто сказочное, прекрасное. Но жалило лютое комарье — обмахивались ветками, но заливал лицо и шею едкий пот, горели в сапогах уставшие, затомленные ноги, заплечный мешок не становился легче, а Сусловский тракт суше и ровней. И не хотелось думать, что именно там, за этим легким голубовато-зеленым таинством миража. Варя уже твердо знала: там — болота, голод, страдания и могилы.

Они порядочно-таки отошли от места ночлега, как вдруг дорога раздвоилась. Справа показалась просека с накатанным тележным следом в молодом частом сосняке. Варя постояла у развилки, присвистнула.