Чулымские повести

Угнеталась Варя, темнел лицом Кольша — там и сям еще виднелись следы прогона ссыльных по тракту. Вот прошли мимо остатков телеги, что мокла в кювете, а тут раскисали остатки большого сундука с накладной полосной жестью… Трогало, наводило тоску видимое, а сверни бы наши путники в кромку придорожного леса, они и в этот, первый день своей дороги, не один раз увидели бы светлые затеси на сосновых стволах с вырубкой на них коротких крестов — кресты эти еще не успела затянуть янтарная живица, и зеленая трава на могилах еще не совсем покрыла взрытый целик таежного перегноя.

Телега тащилась впереди, Варя помнила о мешке, приглядывала за ним, а свою тощую заплечную котомку Кольша нес на себе. Они пожевали на ходу — доели пироги, попили воды из Вариной баклажки, и Кольша повеселел, поигрывал темно-карими глазами. Он снял фуражку, у него оказались прямые черные волосы, скобкой спадавшие на невысокий чистый лоб. Варя отметила: прямой нос паренька слишком уж женственен, а заметная щелка между двух верхних передних зубов делала его смех каким-то особо веселым, задорным. Кольшу портило его одеяние: черный затасканный пиджачок, синяя испятнанная потом рубаха лоснилась на вороту, ошарпанные сапоги.

— Ну-с, — заговорила Варя, вспомнив манеру говорить и отдельные слова своего старого учителя. — Ну-с, дорогой, поведай нам свое бытованье…

— Какую еще холеру! — обиделся Кольша, не понимая последнего слова Вари.

— Ну-ну, не вредничай!

— Ишь ты — ученая! А меня из школы выгнали, как сына лишенца. Закрыли мне дорогу в люди, велено быть рабочим скотом. А, хошь знать, я под расстрелом был! — тихо сознался Кольша.

— Иди ты!

— Серьезно. Жили мы справно.[24] Отца посадили, в Ачинской тюрьме сидел — это еще до высылки. За что… За старо зашло: хлеба уж нет, все повыгребли, и знают хорошо об этом «активисты», а вези еще и еще. Ах, нету… «Саботажник, в тюрьму вражину!»

Варя знала о жестком «сибирском методе хлебозаготовок» — от отца слышала не раз, и поверила Кольше.

— Я и сама насмотрелась — расскажи как вас зорили.

— Да уж зорили… Павел Симонов — «активист», подпоясался чужим полотенцем, тулуп на нем дубленый, тоже с чужих плеч. Шарился, шарился у нас по двору, натолкал за пазуху яиц, сала, идет, жрет сало, как будто не евши. Яйца у него за пазухой лопнули, течет из-под тулупа… Лошади у нас хорошие, отец любил лошадей. Повели жеребца со двора, ухватился я за ево гриву, заплакал, кто-то отодрал меня — не помню. Вскорости загнали коня «активисты» — чужого разве жалко!

— Как вы после?

— Напросились к Степану Сырому. Что «активисты» делали. Послали ребятню — заткнули, дурачки малые, печную трубу снаружи, чтобы дым не шел. Это Степана предупреждали, чтобы «кулаков» не привечал. Бойкот объявили: на день ведро воды давали, выживали из деревни. После вывезли вместе с другими за село, бросили под пеньки — ройте землянки, загибайтесь! Мама все плакала — пятеро внучат, как, чем жить? Весной всех в Ужур. Согнали туда тысячи людей. Из нашей-то деревни сорок две фамилии вывезли. Мы с младшим Дмитрием убежали на Божье Озеро к дяде по отцу, Николаю Федоровичу. Братишка мой тут прижился, а меня потащило по кочкам, по ямам. Пришел в сельсовет, прошу дать работы. Какая работа — документов у тебя нет! И вот колесо: на работу не принимают потому, что нет справки, а справку не дают потому, что знают — «из кулацкого отродья». Ушел я в село Фарпус, там жил Егор Руфонов, прежде наш деревенский. Прошу дядю Егора устроить на работу. Кой-как взяли в контору совхоза учеником. Ладно. Раз Алешка — сын Егора, просит помочь заколоть лошадь. Помог, закололи, Алешка тут же увез мясо продавать на Саралу. А меня схватили. А вот за что. Оказывается, Алешка резать-то привел совхозного коня. Не знал я, в голову даже не пало, что казенный — разве бы согласился!