Когда ещё не столь ярко сверкала Венера

15.00. Она выбрала местечко подальше, в последних рядах, в самом уголке актового зала, у окна во всю стену. Неудачный, неосмотрительный выбор. Всё ж таки не лето. Окна на зиму заклеить ещё не успели. Из щелей так и сквозит. Зябко, но зато свежо. Хотела было отсесть, но тут же передумала: простужусь и заболею всем на зло – с недельку побюллетеню. Ваньку всласть повалять – никому ещё не вредило… Нет, поглядите только на неё: дура какая!

Стояла непоздняя осень. С утра подмораживало, заволакивало туманом улицы, а после полудня пригревало солнышко, так что приходилось сбрасывать с себя пальто, неосмотрительно накинутое на плечи поутру, или плащ. Ближе к вечеру, когда темнело, креп ветерок и из мягкого и прохладного превращался в колючий и пронзительный. И плащ, и свитер как будто продувало насквозь. Майка под низ была бы в самую пору, но, казалось, толстила её, и потому она натягивала тонкий вязаный свитерок на голое тело.

Аплодисменты!

Она вскинулась и ударила вслед за всеми в ладоши.

Оратор, торопливо оторвавшись от шпаргалки, бросил слепой взгляд в зал.

Она привычно слушала доклад о том, как тесный и дружный коллектив их НИИ успешно борется с объективными трудностями, затем смотрела на трибуну, уже не слушая, пока как-то совершенно незаметно для себя не сосредоточилась на бритом, в жирную складочку затылке начальника отдела. Он занял место у самого прохода через два ряда впереди. Накрахмаленный воротничок рубахи врезался в потную красную шею, испещрённую ломаными бороздами.

В зале уже изрядно надышали, к тому же центральное отопление включили с неделю тому назад, и через большие незашторенные окна пробивались лучи неостывшего солнца, так что тем, кто занял места поцентрее, впору было расстегнуть воротнички и запастись носовыми платками для отирания испарины.

Ну, естественно, всем, как всегда, не угодишь: кому зябко и свежо, а кому душно и жарко.

Время от времени он отирал большим клетчатым носовым платком капельки пота, вернее испарину, что всё чаще и чаще проступала меж складок кожи. И тем явственнее тянуло оттуда душком пряного одеколона, с ароматом лаванды. Нет, конечно же, так далеко, тем более в скоплении людей, где каждый со своим собственным духом, разве что зверь унюхал бы этот запах, но она была совершенно уверена в том, что и она тоже чует. И вот почему-то начинают раздражать и плотно прижатые к обритой голове кряжистые раковины ушей, и зернистая коричневая родинка на темечке.

А ведь тогда, совсем ещё недавно… Да впрочем, давно это было, с год или… нет, пожалуй, все полтора уже минуло. Ей нравился сей экстравагантно обритый череп. Более того, она смела надеяться. Хм, на что? Сейчас уже неважно. Её давно подташнивает при одном только виде голого затылка, от которого так остро разит дорогим французским одеколоном – всегда одним и тем же, с душком лаванды. Однажды она дипломатично намекнула на неприятные ощущения, когда кто-то сильно душится в её присутствии, и это вызвало участие: всё ли в порядке с её сердечком? не показаться ли кардиологу?

Пытаясь отвлечься от неприятного направления мысли, она окинула ленным взглядом зал. Внимание ни на чём не заострялось, и она снова вперилась в бритый затылок начальника отдела. Слегка и в самом деле подташнивало – и чем дальше, тем муторнее. Кружилась голова. В глазах темнело, и в ушах стоял лёгкий далёкий звон. Будто куда-то поволе плывёт. Грудь теснит. И мысль ленива: чуть было затеплившись, обрывается или теряется в хаотичных обрывках воспоминаний. Трудно понять, где она, что она… Всё вертится в едином вальсе.

Аплодисменты!

Она вскинулась и ударила вслед за всеми в ладоши.

К трибуне шёл второй докладчик – начальник их отдела. Вот, значит, отчего он потел – от волнения, стало быть…