Ангел мой, Вера [calibre 5.25.0]

— Да, вот так уж… Всё это, дети мои, хорошо, пока семьи нет.

Артамон сказал это и покраснел.

Здесь, в присутствии двух бойких «орлов» и Матюши, который явно желал говорить об интересных делах, а не об Артамоновом семействе, он вдруг почувствовал себя стариком и обскурантом, тем самым, против которых некогда составлялись розыгрыши в Шефском доме. Артамон с тоской подумал, что его время уходит, уходит безвозвратно, может быть и совсем ушло. Его теснили молодые, не знавшие войны, — Анненков, Бестужев, Свистунов, Вадковский, для которых он, тридцатилетний, был уже «пожилым»… Но отчего же время не ушло для Сергея и Матвея, бывших ему ровесниками?

— Но, честное слово, я сочувствую, — торопливо добавил он, чтоб не показаться совсем уж устарелым.

— Скажи, кузен — только не обижайся! — почему ты тогда, в Москве, из общества вышел?

Артамон смутился…

— Ты не доверяешь мне, что ли?

— Бог с тобой, я просто так спрашиваю.

— Вот как! — со смехом воскликнул Вадковский. — Стало быть, господин полковник в молодости был изрядный карбонар! Ну, теперь, Артамон Захарович, не отвертитесь и нам пенять не станете.

— Неужели были? — с необыкновенно серьезным видом принялся расспрашивать Свистунов. — И что ж? В самом деле, отчего же вышли?

— Хм… захотел и вышел, что тут такого? Дело добровольное. Не я один вышел. Вот и Лунин, например… Показалось все это несерьезно — разговоров много, а толку мало, и никак меж собой не сговорятся. Да ты, Матвей, ведь и сам знаешь, вы с Сергеем тогда много там смеялись.

— Да, это правда, — с улыбкой ответил Матвей. — Такие планы строили, что небу жарко было.

— И потом, мне было бы не совсем удобно продолжать, раз я уехал.

— Ну, Петербург — не дальний свет, есть у нас верные люди и дальше…

Тогда он ушел рано, с добродушной улыбкой обремененного семейством «старика», а Матвей остался беседовать с «орлами» — на благо Отечества. Весной двадцать четвертого года кузен вновь напомнил о себе. На сей раз он был беспокоен и сразу после дружеских приветствий заговорил довольно бессвязно о предстоящем Артамону переводе в армию, об отце, о Полтаве, о чем попало… Артамон догадался: Матюша чем-то всерьез обеспокоен и не знает только, как начать.

— Это хорошо, что тебя переведут… Ты, наверное, огорчен, но я тебя заверяю: это хорошо, даже и к лучшему. Петербург, извини меня, стоячее болото. Там ты почувствуешь разницу! Не в столице живут люди с духом и с сердцем, а в провинциях и в армии.

— К чему ты мне это говоришь? — подозрительно спросил Артамон.

— Скажи, а ты еще думаешь о том, о чем говорил тогда, в Москве?

— Смотря о чем, — уклончиво ответил тот.

— Ты говорил, что сочувствуешь идеям…

— Говорил, и не отрекаюсь, только выпал бы случай доказать…

Матвей перебил:

— Я сам думаю об этом часто, да. Полагаю, эта неизбежность рано или поздно настанет. Решительных людей много, больше прежнего, поверь. Я готов пожертвовать собой… — и вдруг оборвался на полуслове. — Погоди, я не о том хотел говорить. У меня горе… От Сергея давно нет вестей, а ведь мы условились… два моих последних письма к нему остались без ответа. Может быть… может быть, он арестован.