Литературная Москва. Дома и судьбы, события и тайны

Жена Пастернака, лично, правда, не слышавшая этого разговора, вспомнит потом, как все перевернулось в отношении к ним после этого звонка. «До этого, — пишет, — когда мы приходили в ресторан Союза писателей обедать, перед нами никто не раскрывал дверей, никто не подавал пальто. Когда же мы появились там после этого разговора, швейцар распахнул перед нами двери и побежал нас раздевать. В ресторане стали нас особенно внимательно обслуживать, рассыпались в любезностях, вплоть до того, что когда Боря приглашал к столу нуждавшихся писателей, то за их обед расплачивался Союз. Эта перемена по отношению к нам… нас поразила».

Разумеется, о разговоре с вождем Борис Пастернак рассказывал направо и налево. И… всегда по-разному. Якобы он «защищал» арестованного Мандельштама и «признает за ним качества первоклассного поэта», якобы просил вождя «по возможности облегчить участь его и, если можно, освободить его», и что в конце разговора сказал, что «хотел бы повстречаться с ним, со Сталиным, и поговорить о более серьезных вещах — о жизни, о смерти»… А когда Сталин сказал, что не знает, как устроить эту «встречу», поэт, опять-таки якобы, предложил: «Вызовите меня к себе…»

Ныне подсчитаны тринадцать версий этого разговора, их печатно изложили Шкловский, поэт Сергей Бобров, драматург Прут, Галина фон Мекк, М. П. Богословская, Исайя Берлин и возлюбленная поэта Ольга Ивинская. Наконец, в «Листках из дневника» об этом вспоминает Анна Ахматова (ей Пастернак также пересказал разговор) и добавляет: «Мы с Надей (Н. Я. Мандельштам, женой поэта. — В. Н.) считаем, что Пастернак вел себя на крепкую четверку…» И только Эльза Триоле во Франции, в газете «Lettres francaises», посчитала разговор поэта со Сталиным «порочащим» его — Пастернака.

Так вот, здесь, на Вспольном, жил давний и очень близкий друг поэта — Николай Вильмонт. Он среди всех оказался единственным свидетелем этого разговора — он был в коммуналке поэта (Волхонка, 14/1), когда зазвонил телефон. И его «мемуар», надо сказать, не часто поминают ныне присяжные «пастернаковеды».

«Помню, — пишет Вильмонт, — в четвертом часу пополудни раздался длительный телефонный звонок. Вызывали „товарища Пастернака“. Какой-то молодой мужской голос, не поздоровавшись, произнес: „С вами будет говорить товарищ Сталин“». Пастернак не поверил и бросил трубку. Звонок повторился, и боящемуся розыгрыша поэту предложили самому набрать некий номер. «Пастернак, — продолжает Вильмонт, — побледнев, стал набирать номер.

Сталин: Говорит Сталин. Вы хлопочете за вашего друга Мандельштама?

— Дружбы между нами, собственно, никогда не было. Скорее наоборот. Я тяготился общением с ним. Но поговорить с вами — об этом я всегда мечтал.

Сталин: Мы, старые большевики, никогда не отрекаемся от своих друзей. А вести с вами посторонние разговоры мне незачем».

На этом разговор оборвался. «Конечно, — пишет Вильмонт, — я слышал только то, что говорил Пастернак, сказанное Сталиным до меня не доходило. Но его слова тут же передал мне Борис Леонидович… И немедленно ринулся к названному ему телефону, чтобы уверить Сталина в том, что Мандельштам и впрямь никогда не был его другом, что он отнюдь не из трусливости „отрекся от никогда не существовавшей дружбы“. Это разъяснение ему казалось необходимым, самым важным. Но телефон не ответил…»