Пляж на Эльтигене

Он показался меньше ростом, чем она думала. Чернуха на протезе и то был выше. Но чем ближе подходил Павлик, тем больше она узнавала его. Как в обмороке видела плывущие перед глазами знакомые черты, с которыми сжилась в разлуке больше, чем в недолгом супружестве, и в то же время в привычном облике проступал совсем другой человек, незнакомый и непонятный. Спросил коротко:

— Ты?

И она не могла потом вспомнить, что остановило ее, взгляд ли его потемневших глаз, странное выражение лица или звук голоса, показавшийся ей отчужденным. Но она не бросилась к нему, не обняла, не расцеловала, не расплакалась. Стояла и старалась унять бившую ее дрожь.

— Я из суда, — сказал Павлик. — Там с сорок первого года лежит твое заявление о разводе. Сегодня я написал свое.

К ней вернулся дар речи.

— Никаких разводов! — сказала она, проходя в дом. — Во всяком случае, никаких разговоров о разводе сегодня.

Пока она шла в дом Чернухина, поднималась на ступеньки, оглядывала комнаты, в которых не была с детских лет, в ее мозгу происходила напряженная работа, что-то все время щелкало и замыкалось, неслось вихрем, закручивалось, и она старалась устоять, напустить на себя беспечный вид. Ее не выгнали сразу, с первых слов, и это было главное. Постепенно она обрела способность размышлять.

Комната, в которой она видела когда-то маленького Мишу Чернухина, была словно разрушена взрывом — обои содраны, мебель переломана, но стены целы. Так он теперь жил. Она тотчас поняла, что сказать Павлику.

— Ты был в Лужках? — спросила она, обернувшись, и глаза ее наполнились слезами. — Что там?

— Лужков нет, — произнес он после некоторого молчания. — То есть нету тех Лужков, которые ты знала. Стоят новые срубы, в них живут в большинстве другие, незнакомые люди.

Поленька хотела спросить: «А наши?» — и побоялась. Павлик спокойно глядел на нее, но она боялась спросить.

— На месте нашего дома пепелище, — помолчав, произнес он. — И никто восстанавливать не стал.

Она хотела снова спросить его, но удержалась. Павлик словно угадывал ее желания и с бесстрастным, окаменевшим выражением ронял тяжкие слова:

— Отца убили в первый день, как пришли немцы. Он собирался выпустить лошадей из конюшни, и его убили. Мать сгорела вместе с Васильком. Помнишь Василька? Их согнали со всей деревни, баб с детишками, и подожгли. Василек, как их повели, уговаривал «дядю» не расстреливать, отпустить, обещал показать хорошие земляничные места. «Дядя» отвечал «яволь». Так они разговаривали на разных языках. Их довели-таки до сарая, заперли всех и подожгли. Когда Василек понял, что их будут жечь, заснул. «Яволь», тот, которому он обещал показать земляничные места, запомнил, отыскал в сарае и застрелил спящего. Смилостивился.

Чернуха разбил стакан.

— Хватит, Павлик! — крикнул он. — Ну чего ты? Чего!

С Павликом и впрямь делалось что-то ненормальное. Зубы, обнаженные в злой улыбке, скрипнули, сухие колючие глаза наполнились слезами, скулы побелели.