Малокрюковские бастионы

– Что, пришла, рыжая?! – ласково проговорил Захар, разворачивая трактор на конце поля и боясь, как бы в темноте не завалиться в овраг. Желтоватый свет фар сначала тянулся в пустоту за бровкой овражного склона, затем скользнул по кустам шиповника и снова, выбравшись на заездку, пополз вдоль борозды. Зелёные точки последовали за трактором, но , попав в пучок света от задних фар, замерли, ослеплённые, но не потухшие. Это была лиса, старая знакомая Захара. Она приходила к нему каждую ночь в период весновспашки. Рушит плуг старые мышиные норы, разбегаются из-под лемехов полёвки, а патрикеевна тут как тут.

Захар был всегда рад ночной гостье. И каждый раз, остановившись поужинать, вполголоса беседовал с ней. А точнее, рассказывал лисе о своих бедах и радостях, та же , отбежав в сторону и усевшись на задние лапы, ожидала, когда он поедет снова, и казалось, слушала. Она была стара, эта лиса. Свалившаяся и уже не рыжая, а какая-то пегая шерсть то тут, то там торчала клочками. Захар узнавал её также по пятну выболевшей на боку шерсти, появившемуся то ли от выстреланеудачливого охотника, то ли от клыков свирепой гончей. Шума от работающего двигателя она не пугалась, не боялась и этого мешковатого, неторопливого человека. Захар же, по своему обыкновению, усевшись на гусеницу и достав незатейливые припасы, начинал беседу.

– Не бойся, – говорил он, посматривая на лису, – ты лиса, зверина важнющая, можно сказать, колхозная, потому что всякую зубастую до хлеба тварь изничтожаешь. Лакомься, лакомься… А мои дела, патрикеевна, плохи, в поясницу стреляет что-то. Может быть и не допашу этого поля. Вчера как вступило, думал, и не разогнусь; щеколду на двери ухватом отодвигал, дотянуться не мог, думал, умру, а люди подумают, что дома нет. Ты вот, зверина, может быть, и чуешь мою болезнь, говорят, у вас, зверей, чутьё такое есть, ан сказать не можешь, не в силах, не дано вам этого. У каждого своё назначение: моё – землю пахать, твоё – мышей ловить. А знаешь, мне младшой письмо прислал, вчера Мария, почтальонша наша, принесла. Живёт ничё, наведать обещался. Вот теперь ждать буду, оно, время, побыстрее и потечёт. Одиночество, кума, это похуже любой болезни.

Да, Захар жил один, правда не всегда. Была и у него когда-то жена, но умерла, оставив ему двух сыновей и дочь. Все трое выросли, окрепли и один за другим выпорхнули из родного гнезда. С тех пор Захар и жил один. Здоровье его было не хуже здоровья любого человека его поколения, меченного войной. За свою жизнь он нажил себе контузию, радикулит, грыжу и одиночество. Для себя он считал последнюю болезнь самой худшей, от которой и стал заметно стареть, и не потому ли, хотя и был на пенсии, но, чтобы хоть как-то быть на людях, продолжал работать.

Особенно же этот недуг давал о себе знать весной, в то самое время, когда простился с женой. По весне его мучила бессонница, и, чтобы как-то скоротать время, попросился захар у Бригадира работать в ночь, где ночная посетительница и стала его единственным развлечением, не давая захару лишиться рассудка. Он привык к лисе и даже как-то првязался к ней, а приезжая на поле, всё чаще тначинал ловить себя на мысли, что ждёт ночную гостью. А когда однажды она не пришла, Захар всю смену промаялся в её ожидании и в конце концов даже не выпахал нормы. Знал Захар и про лисиное потомство в Ущельном овраге на песчаном взлобке. Видел её рыжее семейство и поэтому питал к лисе ещё большее уважение.