Лекарь-воин, или Одна душа, два тела

А вот последнему из этой троицы неудачников я нанес рану смертельную, но так, что ему показалось — есть шанс на жизнь. Объясню свою задумку. Дело в том, что мне сразу в глаза бросилась одна удивительная вещь, объяснение которой я захотел узнать до невозможности — за поясом предводителя шайки находился кинжал редкой работы. Ножны и рукоять украшены серебряными узорчатыми накладками. Ну не может бродяга обладать столь дорогим оружием, откуда ему взять такой редкостный образец? Разве что снял с чьего-то тела. И тела непростого человека. Вот я себе «языка» и организовал. Каюсь, пообещал оставить его в живых, если расскажет, как, когда, где и у кого главарь добыл себе столь примечательный клинок.

— Расскажешь, разбойничек, как у твоего собрата по вашим разбойным делам оказался этот кинжал, — вежливо и спокойно задал я вопрос, помахивая загадочным клинком перед глазами смертельно раненого, — не трону тебя больше, залечишь эту пустяковую рану от моей сабельки — живи на здоровье, сколько твоей душе угодно. А заупрямишься — пеняй на себя, чай, догадался уже, что могу делать очень больно? Выбирай, я сегодня добр, как никогда.

— Не тронь, паря, меня более. Я и так не могу встать — ноги что-то не держат меня, сил нет. Зачем мне тайну держать? Чего ради? Больно надо… А дело было так. Я с Филатом — это, значится, главный наш, у которого ты кинжальчик-то этот знатный сейчас с тела снял, и Митюхой, который вона лежит без башки тоже, второго дня приметили одинокого путника недалече отсель. Во-о-он за тем пригорком невысоким имеется болотце топкое, а, обойдя его с левой-то сторонки, через час ходу неспешного, упрешься в овраг, никак мимо не пройдешь — он долгонько тянется. Шел этот мужик почему-то не тропами хожеными, а все по чащобам да буреломам. Явно скрывался от глаз людских. Мы за ним шли недолго, приглядывались, как лучше дело сделать — одет он знатно был. И денежек при нем достаточно оказалось — это мы потом уж определили, кады добычу делили. Короче, эта, дождалися мы как он устоится перекусить да торбу свою с провизией с плеч долой, да ноги вытянет свои уставшие в шика-а-арных таких сапожках, да и объявились ему во всей своей красе. Очень он удивился, когда понял, что наша взяла, тихохонько мы подобрались к ему, не успел и дернуться, хоть и побрыкался. Но где там супротив дубья нашего. Пока снимали с его все одежки-то — он пытался что-то молвить о том, что, мол, обязательно нужно добраться куда-то, про важность какую-то незнамо, сулил деньги все отдать и заступничество нам свое, лишь бы отпустили, мол на важных людишек он работает, сурьезные дела решает, мол, ну никак нельзя в лесах дремучих местных ему затеряться. Мы что, мы не изверги какие, мы все ж таки и ему кой чего из одежки-то оставили — тонкий кожаный ободок такой, как веревочка, для волос, чтоб ему ночью-то теплее было… га-га-га — хр-р-р-р-а-х-а, — засмеялся мужичок сиплым ненормальным смехом, перешедшим то ли в хрип, то ли в надсадный длительный кашель. Выплюнув сгусток крови, он спокойно продолжил: