Соратник Орлеанской девы. Триумф и трагедия Жиля де Рэ [litres]

Специалист по истории Франции Ольга Тогоева в научном исследовании, посвящённом процессам XIV—XV веков, отмечает, что возвышение образа судьи часто начиналось уже с первых строк протокола. Если вина подсудимого не вызывала сомнения, фигура истца из материалов дела вытеснялась судьёй. «Мы не найдем ни одного упоминания о настоящих истцах в “Признаниях и приговорах”, – отмечает Тогоева, – мы почти не встретим их в приговорах Парижского парламента или в “Регистре Шатле”. Все три упомянутых источника – сборники материалов по уголовным делам, призванные служить образцами для судей в провинциях.

Конечно же, истцы исчезали не из каждого процесса. Когда обвинение было сомнительным и судьи подозревали, что в дальнейшем его могут оспорить, фигура истца в материалах процесса сохранялась. К примеру, в упомянутом ранее деле Маргарет Сабиа обвинителем и истцом выступал её племянник Оливье Мальнери.

Ещё одним способом возвысить образ судьи стало использование хорошо знакомого средневековым авторам риторического приёма усиления, когда рядом ставились два слова-синонима, призванных подчеркнуть мысль, которую судьи считали важной. Так, если верить протоколам, подследственный обычно «был отведён и препровождён» (seroit menez et conduis) в зал суда, где обвинения ему «предъявляли и зачитывали» (imposez et declarez). После чего он «был спрошен и допрошен (examine et interrogue) о всех проступках и преступлениях» (faussetez et mauvaistiez), которые «содеял и совершил» (qu’il avoit faites et commises).

Эти обвинения он «признавал и подтверждал» (confermer et affermer) по «своему желанию и доброй воле» (de sa bon gre et de sa bonne volente). В противном случае, а также в целях получения дополнительной информации он мог «быть послан и отправлен» на пытку (mis, lie et estendu a la question), чтобы узнать о возможных «проступках и преступлениях» (crimes et larrecins). В дальнейшем эти показания он «признавал и подтверждал» (rattiffia et approuva) в зале заседаний.

Понятно, что когда речь в протоколе заходила о судье, тот неизменно оказывался достойным и сведущим человеком (honorable homme et sage maistre). Если по ходу дела в суд поступали королевские письма с инструкциями, в материалах процесса всегда сохранялось упоминание о «пожелании и повелении короля» (le rоу avoit voulu et ordonne). Верность принимаемых решений могла подчёркиваться их соответствием обычному праву (вековым обычаям – кутюмам) и/или королевскому законодательству.