На Васильевский остров… [litres]

Давай-давай, ты уже готов захлюпать – теперь не от боли – от красивости: это она умеет, глубина, никак не желающая отучаться от подростковых пороков. Для меня всякая боль есть боль, всякая утрата есть утрата, а для нее все зависит от контекста, от пьесы, в которую она тебя поместит: для нее и страдания, и смерть – все игра…

Мишка раньше меня принялся выстраивать свою невозмутимость – отвернувшись от журавлей в небе, получше приглядываться к лужам под ногами. Расставшемуся с незрелыми фантазиями уму становится предельно ясно, что в мире есть лишь два рода предметов: те, что доставляют удобство, и те, что причиняют неудобства. И дело взрослого человека по мере сил идти к первым, по мере возможностей избавляясь от вторых. Еще в Кружке Пива Мишка вдруг перестал есть грибы: нездоровая пища. «Но они же вкусные?..» – «И что?» Это был один из первых симптомов отрезвления – поворота от фантазий к реальностям, от мимолетных самоуслаждений к прочной долговременной пользе. Возможно, человек начинает искать утешений на земле, только когда его отвергнет небо, естественная его стихия не факты, а фантомы: истинно человеческий эскапизм – бегство в действительность, а не наоборот, люди начинают искать пути на землю, когда собьются с дороги в небесах. Мишкин путь к невозмутимости начался с бунта (который лишь постепенно перерос в смирение перед реальностью). Мне рассказывали, что в Кружке Пива Мишку пытались пристроить к серьезным задачам, но… Питомцам ясных вершин земные дела представляются отвратительно неряшливыми и бесформенными. «Какое трехмерное тело с заданной площадью поверхности имеет максимальный объем?» – спрашивают на олимпе, и можно с чистой совестью ответить: «Шар». «Посоображай, какие носки лучше всего поддеть под валенки, – мимоходом бросают в земной сутолоке. – Но только чтоб не очень толстые, чтоб не горели при полутора тысячах по Цельсию и чтобы, конечно, нравились Ездунову из Верхней Пыж-мы». Скульптору вместо глыбы мрамора предлагают груду хлама – сам я был повергнут прямо-таки в панику: первое задание Орлова – и вот!.. С горя я начал подбирать какие-то осколки и клочки, которые могли быть хоть как-то пущены в дело. Результатики получались весьма далековатые от общей проблемы, зато – внутренняя индульгенция – математически изящные. Потом, правда, обнаружилось, что, если заказчику с умом и достаточно подробно продемонстрировать нос, ухо, пальцы, ему может показаться, что он видел всю статую целиком. Зато со временем я насобачился упрощать с бесстрашием позднего Малевича: голову уподобить эллипсоиду, туловище – усеченному конусу… Когда я дорос до всеобщего консультанта по нестандартным ситуациям, я начинал кромсать уже с порога; иногда кто-нибудь из тех, кому моя вечная правота успела стать поперек горла, начинал протестовать – отсутствие точных критериев приравнивает умных к дуракам, – но если удавалось отыскать какой-нибудь авторитет, уже занимавшийся этой проблемой, у него, как правило, оказывался именно мой подход.