На Васильевский остров… [litres]

«Гражданин, я закрываюсь!» – вот и Слава Курицын был такой же приставучий: вечно прохаживаясь взад-вперед по этому вестибюльчику, он вылавливал каждое новое лицо, особенно женского пола, и выпытывал, каковы его (ее) научные интересы (прийти в курятник и допытываться у пеструшки…). Юля, чтобы только не смотреть в его честно помигивающие мордовские глазки, пробиралась на волю через библиотеку (пальто выносили подруги), зато Пузя спокойно вступала с ним в туманные беседы о роде своих пристрастий (карты и сплетни). Кудрявый блондин, описывала мне его Пузя, и я долго не мог опознать этого златокудрого Аполлона в мелкоподвитом, вислощеком, толстоносом и толсторотом товарище, вечно прохаживавшемся гусиной походочкой… Говорили, когда-то на занятиях по дифуравнениям он учил, что дирижеры-евреи прячут от народа лучшие куски бетховенских симфоний, а потом еще участвовал в одноразовой стенгазете, в которой патриарх Фихтенбаум был обличен в доносе на русского ученого Кузьмичева. Говорили, Фихтенбаум, чей трехтомник и теперь служит все новым и новым поколениям, скончался чуть ли не у стенда, а Курицина отстранили от преподавания. Но в мое время он уже снова читал спецкурс, Вячеслав Романович, со своими отклоняющимися аргументами. Собственные результаты у него были не ахти, но знать в своей области он знал абсолютно все – беззаветно был предан нашей общей матери, будь ему пухом бетон колумбария. С каким трагическим пафосом, бедняжка, он известил нас о смерти московского Эльсгольца – невосполнимая утрата для дифференциальных уравнений с отклоняющимся аргументом. Теперь, вероятно, перестанет выходить и ежегодный сборник… Возможно, отклоняющиеся аргументы вообще переберутся в Минск… В эту минуту на цыпочках пробрался за первый стол опоздавший Антонюк и, не замечая постных физиономий, принялся с живейшим интересом слушать о минских перспективах. И чем более он оживлялся, тем сильнее наливался Курицын. Когда же Антонюк доброжелательно произнес: «Очень интересно!» – Вячеслава Романовича наконец прорвало: «Да уж куда интересней! Очень, оч-чень интересно!! А вернувшись из Москвы, я узнаю, что академик Колосов упал на эскалаторе с обширным инфарктом – тоже очень интересно!!!» Антонюк ошалело хлопал глазами, а Курицын фыркал, лиловые щеки его тряслись, и мне, несмотря на раздиравший мои внутренности неудержимый смех, ужасно было жаль его, одинокого Вячеслава Романовича, за его больное юдофобство как за дополнительное несчастье, повешенное на него склонным к экспериментаторству любознательным роком. Вот у этого выхода мы и пережидали ливень, когда внезапно треснул гром – и Вячеслав Романович с перекосившимся от ужаса лицом, как трехлетний ребенок, затрусил подальше от двери… Орлов как-то рассказывал, что Курицын не мог мочиться в присутствии свидетелей – если даже корова виднелась где-то в поле…