На Васильевский остров… [litres]

Тогда во мне еще возбуждали почтение личности, умеющие говорить о своих убеждениях и вкусах (боже, какой это мерзкий вид мастурбирования – убеждения!) как о чем-то необыкновенно значительном. «У женщины должны быть могучие бедра», – а мне-то, дураку, всякие были ничего… (Мишка в ту пору был невинен, как шестнадцатилетняя поповна, повторял истекающие слюнкой байки о танцах в знаменитом Мраморном зале, где в каждый девичий рукав в гардеробе были упрятаны заблаговременно снятые штаны.) И слово-то какое – «могучие», – сунься-ка с ним в ДК «Горняк»… «Почему-то я не нахожу со сверстниками общего языка – меня всю жизнь тянет к старикам», – с обескураженной улыбкой: прямо не знаю, что с собой делать. «Мои дяди по матери все страшно головастые, все хорошо учились, а по отцу – ужасно жизнерадостные, талантливые как черти, все могут изобразить. Дядя Залман как-то показывал лошадь – если ее перегрузить, она же не свезет! – и прямо вскочил на стол: вот так дергался и плечами, и грудью…» А у нас, у деревенщины, в лицах осмеливались изображать только шуты… Он еще запросто упоминал каких-то компрометирующих дядьев Залманов – мне предстоял длинный путь, чтобы научиться с ним на пару, опережая чужие насмешки, потешаться над еврейскими именами: «Что-о?.. Ной Моисеевич?!.» И вряд ли ему помогала его дивная русская фамилия «Березовский». Береза!.. Сама Россия!.. Такое невезение – сойдешься с человеком просто по интересности, а он глядь – и окажется евреем. Но кто бы еще мог со вкусом расписывать, как ему били морду… «В пионерлагерях меня всегда терпеть не могли, никто со мной не хотел корешиться… Навстречу целая толпа, в центре тот самый паренек в расстегнутой курточке – невысокий, но очень резкий… Я даже ничего не почувствовал: открываю глаза – уже лежу».

Столько нового надо было переварить! Мишка и в спорте стремился не к понятной силе, а к какой-то бабской потянутости. Но уж наша старенькая, постная, скудно завитая эсэсница – тут сразу становилось ясно, что это не университет, а все еще школа, дурачить училку – наш прямой долг: один глаз, блудливый, в учебник под столом, другой, преданный, ей в рот, на все случаи помнить одно: бедные и угнетенные всегда смелы и благородны, богатые и процветающие – жадны и трусливы. (Подумать бы им, что этот же принцип мы автоматически перенесем и на отношения в собственной стране.) Однако применять научные критерии к «науке», явно ставящей целью скрыть истину, – здесь глупости хватало только у Мишки. Этот наследник Москвы усаживался за первый стол с видом заранее недовольного инспектора и раздраженно пожимал плечами: что значит «дряблость либералов»? что значит «разброд и шатания»? дайте точное определение! приведите факты! Будто речь шла о дедекиндовых сечениях… У бедной старушки на малообещающем личике выражалось такое страдание, что только садист… Когда Женька, поставив на перекладину стула потрескивающую в кое-где надорванных швах до звона обтянутую ногу, потребовал у эсэсницы отчета, по какому праву Крым передали Украине – улицы вдруг покрываются всякими перукарнями, едальнями, – даже на эту ересь она отрапортовала гораздо бодрей: «Возможно, были перегибы. Я сама защищала диссертацию по малым народам Севера». Правда, повинного в этом волюнтаризме Хрущева только что сняли (лишь дураки радовались, лишь позеры требовали отчета как и почему – потому что ездил за границу всей семьей). Больше на семинарах Женька не появлялся, но в лютом декабре, стоило нам с ним («Скажем, что ты староста») появиться с челобитной в ее отставшей от века странно просторной комнате и стоило Женьке, как бы не сдержав восхищения, воскликнуть: «Вы прямо графиня!» – она встретила нас в длинном халате с галунами, – как она, зардевшись, вписала «зачет» в его перебитую пополам зачетку. На Мишку же эсэсница просигнализировала в партбюро, и вечный парторг Митюхин (из сопроматчиков – нечистого серебра седой чубчик, вечная беломорина меж двух башмаков – носа и подбородка, в шестьдесят восьмом написал анонимку против вторжения в Чехословакию, был изобличен, опозорен, низвергнут и прощен), усадив его напротив, распорядился: «Ну, рассказывай». «Что рассказывать?» – с преувеличенно изумленным смехом изображал Мишка. В итоге он остался без стипендии, вынужден был выучить чуть ли не наизусть и «Что делать?», и «Как нам реорганизовать рабкрин?», а в довершение обвинил меня, получившего зачет-автомат, в низкопоклонстве. Особенно – до слез! – мне было обидно, что и Женька сразу же радостно закивал. Я не вспомнил ни про то, что я в своем рыбьем пальтишке в трескучий мороз разыскивал с ним эсэсницу в нагих закоулках Петроградской, ни про то, что от самой двери без единого укора потащился с Женькой обратно до желтого сортира близ кинотеатра «Великан» и отплясывал на улице, покуда он справлялся с приступом медвежьей болезни, я забыл и о риске, которому подвергался в качестве фальшивого старосты, – все это был минимальный товарищеский долг, да и вообще поступки мусор, главное мнения – и вот они-то были до того чудовищно несправедливы!.. Я вел себя с эсэсницей точно так, как полагалось вести себя с баб Груней, сторожихой, не позволявшей прорваться на танцы без билета: в этом виде спорта было дозволено все – лесть, обман, – кто же держит сторожих за людей!