По Старой Смоленской дороге [Повести и рассказы]

— Овес-то нонче почем? — спросил Привалов, стоя над взмыленным парнем.

Тот молча вытер пот, заливающий глаза. Не сразу отдышишься после такой работенки, не найдешься что ответить. Да и не слышал Беспрозванных этого выражения, оставленного в наследство горожанам вымершими извозчиками.

Разведчики из группы Привалова («белые»), посмеялись и отпустили еще несколько шуток в адрес новенького. Кто-то упомянул про поросенка в мешке, кто-то предостерег его, чтобы самого невзначай мешком не прихлопнуло.

Привалов любил, когда вокруг него собирались, когда его шутки вызывали веселые отклики, но сам слушать не умел: перебивал, понукал собеседника.

Беспрозванных вновь принялся бороздить снег, теперь уже не отрывая подбородка, локтей и колен, — что называется, пахал лбом землю.

— Ты бы хоть обмундирование пожалел, — усмехнулся Привалов, когда через несколько дней проходил мимо лежащего на снегу Беспрозванных, неразлучного с мешком. — У тебя уже, наверное, и пуп стерся.

— Зато живот стал шершавый, — добродушно откликнулся Беспрозванных. — Умею теперь лежа ходить. И даже бегать!.. А обмундирование давно списано. Старшина выдал из бэу…

Солдатом он оказался весьма старательным, и комендант учебного блиндажа, командующий всей группировкой «черных», сивоусый Евстигнеев был им весьма доволен.

А Беспрозванных сдружился с теми, кто оборонял блиндаж на горушке, изображая фрицев, — с ворчуном Евстигнеевым, с Шульгой, вечно грызущим сухари или жующим всухомятку пшенный концентрат, и с невозмутимым философом Апылой Джаманбаевым.

Можно заслушаться, когда киргиз рассказывает о высоких горах Тянь-Шаня, о горных пастбищах — джейляу, о том, как змеи, скорпионы и другая нечисть панически боятся баранов, так что пастухи, перед тем как улечься на ночлег, расстилают в кибитке кошму, свалянную из бараньей шерсти, и тогда можно спать, не боясь ядовитых гостей…

Вот если бы можно было расстелить такой волшебный коврик при входе в блиндаж, чтобы спать в безопасности! А Беспрозванных не смыкает глаз, зябнет, ежится ночами в окопе — всегда можно ждать нападения «белых».

Однажды перед рассветом Привалов со своей группой скрытно выполз на горушку, но потерпел поражение. Он полагал, что гарнизон Евстигнеева окопался где-нибудь при входе в блиндаж, а «черные» его перехитрили.

Вечером Беспрозванных отрыл секретный окоп в стороне от блиндажа, чуть ли не на самом краю оврага. Он пропустил «белых» к блиндажу, а сам пополз за ними.

Через минуту он вскочил на ноги, навалился сзади на кого-то, сграбастал и ткнул головой в снег, да так, что тот едва не задохнулся. А потом перевернул противника на спину и сорвал с него ушанку.

— Увалень, а поворотливый! — Привалов с трудом отдышался; он уже понял, в чьи объятия попал. — И глаз у тебя чуткий. Темень-то какая…