Вдоль горячего асфальта

Кузнец Кузьма раздувает мехи, ему помогает Костюшка, убежавший от стада, в колоде же, где остывают подковы, шипит меч.

Убивают дракона у крыльца, где под водосточной трубой — кадка, и в ней — кровь дракона.

Зигфрид погружается в кадку с кровью, и тут с березы слетает листок и опускается Зигфриду между лопаток.

Охотятся у петуховского сарая на овиннице, там в кустах — бочажок всегда с черной водой.

Рыцари, кнехты, псари и псы-волкодавы скачут через заборы, а Кримгильда еще до охоты достала из рабочей шкатулки цветной шелк, и вышила крестик, и теперь, сидя по-дамски в седле, скачет по белым ромашкам.

Грибы волнушки слушают охотничий рог, сороки на петуховском сарае стрекочут «смотри-смотри», а смотреть страшно.

Зигфрид развел кусты, склонился над бочажком и пьет черную воду, а Гаген занес над ним меч и — раз… в цветной шелк.

Рассыпались золотые Зигфридовы кудри среди прутиков и травинок, и, падая, заломил Зигфрид шляпку подберезовика… «Смотри-смотри» — да ну вас, лучше не смотреть…

Цецилия Ивановна начинает новую сказку.

— «Гномы и кобольды в колпачках из полевых колокольчиков, седобородые и в фартучках, а когда надо, — седлают кузнечиков и ездят верхом.

Старый владыка гномов влюбился в молодую принцессу и похитил ее. Она же заставила Главного гнома считать репу на королевском поле, и пока он считал, убежала со своим рыцарем. С тех пор короля кобольдов дразнят Рюбецалем-Репосчетом, и каждый раз он очень сердится, когда его так дразнят, и непременно наказывает насмешника».

Павлик бьет в ладоши. Сороки, снявшись с петуховского сарая, летят в пятницкие дальние поля, где горох и репа.

Маленький и деловитый, в фартучке, чтобы не замараться, Рюбецаль считает репу, сбился, снова считает и у каждой репки ставит прутик, чтобы не считать второй раз.

— Теперь — правильно, а принцесса с рыцарем катят в это время по шоссейке на Станцию.

И тут из своей медицинской Индии возвращается Михаил Васильевич, и пока Цецилия Ивановна и Павлик в два веника обмахивают ему валенки, пока разматывают шарфы и добывают Михаила Васильевича из его одежек, он переживает произведенную операцию. Она берлинским клиникам впору, а сделал ее земский эскулап не под стеклянным куполом и не при электрических лунах, и так оперировать можно лишь на передовых позициях или же в лесном Кащееве, где и дворов-то всего пять с половиной: ведь у кривой Пелагеи изба сгорела, и живет Пелагея в баньке.