От первого лица [сборник litres]

Я не знал, что делать, и потому, прижавшись к тяжелой железной створке, простоял так минут десять. Меня не оставляла слабая надежда, что вот-вот кто-нибудь появится. Но никто так и не появился. Ни с той стороны ворот, ни с этой. Ветра нет, птицы не поют, собаки не лают. Над головой все по-прежнему затянуто серыми беспросветными тучами.

Тут я наконец сдался – а что еще мне было делать? – и в расстроенных чувствах зашагал обратно по той же дороге к автобусной остановке. Очевидным во всем этом для меня было только одно: никаким фортепианным концертом здесь сегодня и не пахло. Оставалось лишь вернуться домой с букетиком красных цветов. Наверняка мама спросит: «Что за букет?» – и придется как-то выкручиваться. Хоть выкидывай в мусорку на станции, но букет стоил (разумеется, для меня) немалых денег, и я не мог так с ним поступить.

Немного спустившись, я заметил у дороги маленький парк – размером примерно с один участок. В глубине его высилась скальная стена. Не парк, а одно название – ни фонтанчика там, ни детских качелей. Лишь в середине крохотная беседка с четырехгранной крышей. Стены у нее были из косой решетки, все заросли плющом, вокруг кусты, к ней ведет вымощенная камнем дорожка. Для чего разбили этот парк, непонятно, но кто-то за ним регулярно ухаживал: деревья и кусты аккуратно пострижены, сорняки выполоты, мусора нет. По пути наверх я этого парка даже не заметил.

Чтобы собраться с мыслями, я свернул в него и сел на скамейку в беседке. Еще мне хотелось посмотреть, что произойдет дальше (вдруг откуда ни возьмись появятся люди), но стоило присесть, как на меня навалилась жуткая усталость. Странное дело: она как будто копилась давно, а я ничего не замечал и только теперь до меня это наконец дошло. Из беседки порт был виден как на ладони. У пирсов стояло несколько огромных контейнеровозов, и с высоты прямоугольные железные контейнеры казались крохотными коробочками, какие ставят на рабочий стол под мелочь и скрепки.

Вскоре издалека послышался человеческий голос. Правда, не естественный, а из громкоговорителя. О чем говорилось, мне расслышать не удалось – я только понял, что он вежливо, но без эмоций произносит отдельные фразы. Так обычно делают важное сообщение, стараясь говорить по возможности объективно, без всякой интонации. Мелькнула мысль: а вдруг это личное сообщение для меня – меня одного? Кто-то специально объясняет, в чем была моя ошибка, что́ я упустил из виду. Если рассуждать здраво, такого быть не может, но тогда мне так отчего-то показалось. Я прислушался. Голос постепенно усиливался и становился отчетливее. Наверняка громкоговоритель прикрепили на крышу машины, а сама она медленно, никуда особо не торопясь, поднималась по склону. Вскоре я понял, что это машина проповедников христианства.