Ветроум. Странное, страшное, смешное в повседневной жизни русской провинции XVIII – начала XX века [litres]

Кровавый зуб

Вот ещё один случай того же времени, разобранный тем же Вятским совестным судом.

В 1782 году секунд-майор Степан Филиппов, служивший судебным заседателем Вятского верхнего земского суда (крупная фигура, да и сам судейский), пожаловался на свою крепостную, дворовую жёнку Пелагею (или, как в документах, Палагию). Она подала в кушанье человеческий коренной зуб – причём, как показалось Филиппову, со следами крови. А в приготовленной ею припарке, которую он прикладывал к опухоли на животе, обнаружилась нижняя часть клюва неведомо какой дикой птицы. Ещё она постоянно добавляла в еду барину и его жене заговорённую соль.

Поблуждав по инстанциям, дело попало, наконец, в совестный суд (как там сказано, это же – «род колдовства»). При расспросе в суде Филиппов уверял, что Пелагея сама ему признавалась: зуб – чтобы его умертвить, клюв – чтобы у него было «колотьё», а соль – чтоб не получать от него битья. Правда, улики суду представлены не были: зуб сразу выкинули на улицу, а клюв он тогда велел сжечь.

Пелагея же ни в чём не сознавалась: если же она что-то такое Филиппову и говорила, то разве что будучи в беспамятстве во время сильной порки, которую тот ей задал. Отношения барина с крепостной вообще были сложными. Пелагея твердила, что Филиппов её бил, намеревался склонить к греху с ним; она от него не раз уже убегала (власти её ловили, секли, возвращали); он выдал её замуж за парня, о котором заявлял, будто тот – вольный, но после оказалось, что муж – тоже крепостной Филиппова. Сам Филиппов уверял судей, что Пелагея ему теперь вовсе не нужна и пусть живёт, где хочет.

Вот что важно: «совестные» искусно подвели своего коллегу-истца к признанию, что никакого реального ущерба от возможных действий Пелагеи никому не приключилось; что он не должен верить в «бабьи шёпоты»; что императрица полагает всяческое колдовство обманом. Так и записано в протоколе! В итоге иск дворянина против его крепостной по обвинению в колдовстве, смертоносной порче и прочих страшных злоумышлениях оставили без удовлетворения[36].

Получила ли Пелагея вольную? Так это не от совестного суда зависело. Хорошо уже то, что судьи напомнили Филиппову: он мог бы, по совести, озаботиться пропитанием своей крепостной, пока она, до решения дела, прозябала в остроге, да ещё с младенцем на руках. Но рабов на волю отпускать – такого права императрица судьям не давала.