Мой генерал Торрихос

Меня не удивляла несколько пренебрежительная форма, в которой Томас общался с Эденом Пастора, своим освободителем, потому что я слышал, как говорил о нём Модесто, давно знавший его и у которого, вероятно, было немало причин не слишком ценить его. Многое указывает сейчас на то, что, став предателем, Пастора показал своё настоящее лицо.

Я думаю, что если считать, что никарагуанская революция была предана самими сандинистами, то это произошло из-за того, что она была недостаточно радикальной. И если винить их, то в том, что, по крайней мере, до настоящего момента они были слишком деликатны с теми, кто думает только о том, чтобы сохранить свои привилегии и скрыть источники своего богатства.

Нельзя забывать обязательств, которые руководители сандинистов имеют перед своими погибшими товарищами. Это им: Карлосу Фонсеке Амадору, Эдуардо Контрерасу, Герману Помаресу, другим героям — они должны отдать должное. Героям и народу. Недавно один никарагуанский команданте, который до сих пор пользуется своим партизанским именем J. C., признался мне: «Знаешь, на меня до сих пор смотрят глаза целой толпы мёртвых». Это означает, что этот образ — глаза его погибших товарищей — никогда не позволит ему ни на шаг отступить от революционной линии и революционной морали, за которые они отдали свои жизни. Это означает, что он отвечает и за то, чтобы передать будущим поколениям это чувство и обязанность, которые они унаследовали от этих героев, сделавших для этого достаточно много.

В те годы в Никарагуа побывал Фелипе Гонсалес. Тогда он ещё не был премьер-министром Испании, но занимал важный пост в структуре Социалистического Интернационала.

Фелипе привёз из Никарагуа в Панаму газету с многочисленными фотографиями никарагуанских милиционеров, тренирующихся в стрельбе. И сказал генералу, что его беспокоит чрезмерная радикализация никарагуанской революции. Я был в соседней комнате, когда он говорил это генералу, но слышал их беседу. И генерал, который прекрасно знал, что я думаю об этом, позвал меня и спросил, показывая мне газету. «Какое Ваше мнение об этом, мой сержант?» Не зная, чего он ждёт от меня, я решил удивить его немного и ответил: «Что ж, мой генерал, значит, они проиграют…»

Инженер Бландон, который был тоже с ними, но пока помалкивал, тут же заявил: «Видите, генерал? Даже Чучу, известный радикал, согласен с этим». «Нет, мой генерал, — сказал я, — это не так. Они падут, но не потому, что они чрезмерно радикальны, а потому, что они недостаточно радикальны. Все умеренные революции терпят поражения. Пали португальцы. Пали Альенде, Веласко и Айя де ла Торре. Единственная революция, которая не пала, кубинская, потому что она была радикальной».

«А мы не пали», — сказал Бландон. Я посмотрел на него и сказал: «Мой генерал, мы падём и даже не почувствуем этого». Генерал засмеялся: «Вроде родов под наркозом, да?»

На следующий день, ранним утром, я без шуток, совершенно серьёзно поделился с генералом моими мыслями относительно того, что вчера вечером мы назвали «диссидентством левых». Генерал тогда сказал: «Эта революция (никарагуанская) опирается на народ. Это то, что не принимается порой во внимание. Надо зажечь энтузиазмом революции народ, именно народный энтузиазм является топливом для этого процесса».

Я ничего не сказал ему на это, потому что тогда ещё не был уверен в этом, но теперь понимаю, что сказанное генералом об опоре революции на народ в Никарагуа является фундаментальным, и это как раз то, чего не хватило в Панаме: опоры на народ.