По Старой Смоленской дороге [Повести и рассказы]

Прошло трое суток, а Катаева все не было. И вот, когда в роте уже решили, что он пропал без вести, Катаев явился целехонький, с винтовкой, и доложился по всем правилам командиру роты Деревянкину.

— Какими судьбами? — спросил Деревянкин. От удивления он не сразу нашелся, что спросить. — Где пропадал? Где завоевал медаль?

— Воевал, согласно приказу, в танке. На должности заряжающего. Взводный меня для взаимодействия послал. Разве он не доложил? — удивился в свою очередь Катаев.

— Где ему, — вздохнул Деревянкин. — Его, беднягу, санитары с поля боя унесли.

— А что касается этого, — сказал Катаев и показал подбородком на медаль, — на то есть приказ генерала танковых войск. Может, знаете? Чернявый такой, все пехоту хвалил.

— Ну что же, поздравляю, — сказал Деревянкин. — А то — как сквозь землю…

— Лишь бы снарядом не засыпало, а сами по земле ходить умеем, не провалимся, — сказал Катаев с неожиданной для него бойкостью. — Только завезли вот меня в танке за тридевять земель. Два дня роту искал. Пока найдешь…

Когда Матвей Иванович собрался выходить из землянки, он спросил:

— А Плюхин наш не пострадал за деревню? Я у ребят еще не был, к вам торопился.

— Куда такой молодец денется! Воюет огородник. Не всем же с командиром роты в прятки играть, как тебе…

Катаев уже успел устроиться в землянке на новоселье и отдохнуть с дороги, а Плюхина все не было — он стоял на посту. Ему передали о возвращении Катаева, и он появился на пороге землянки, запыхавшийся от быстрой ходьбы.

— Ну вот и я, — сказал Плюхин, переборов одышку, и радостно оглядел воскресшего друга.

Катаев сидел в тесном кружке товарищей.

— Ты где это столько сажи нашел? — удивился Плюхин. — Чистый трубочист. Вывалялся словно…

Только сейчас Плюхин заметил медаль на закопченной гимнастерке.

— А я, чучело, и не поздравил. Где отличился-то?

— В танковых войсках воевал. Согласно приказу взводного Старцева.

В землянку ввалился Лукошка. Он тоже дружески поздоровался с Катаевым и сказал весело:

— Я же говорил — придет, никуда не денется. Очень просто! А вы мне не верили.

Лукошка сел на лежанку, взял в руки баян и растянул мехи. Он приник к баяну ухом, как будто между ними, Лукошкой и баяном, был свой секретный разговор.

И уже послушная проворным пальцам Лукошки полилась песня, и кто-то затянул тонким, жалостливым голосом: «Эх, как бы дожить бы до свадьбы-женитьбы…»

Уже была выпита водочка, выданная Катаеву за все три дня, а настоящий разговор о бое как-то не завязывался.

Матвей Иванович молчал, потому что боялся показаться нескромным.

«Зачем пускаться в подробности? — рассудил он. — Еще подумают — медалью хвастаюсь. Может, Плюхин лучше моего воевал».

Плюхин тоже молчал.

«Зачем бахвалиться? — думал он. — Ну, отметил меня комбат. Начну расписывать — еще подумает, из зависти, чтобы его медаль умалить».

Катаев повел речь о каком-то рве и назвал его по-мудреному, как не называл сроду, эскарпом. Он старался выглядеть заправским танкистом, а про то, как не умел вылезть из танка, как забыл там винтовку и под общий смех экипажа неумело залезал в люк обратно, Матвей Иванович промолчал.