«Весна и осень здесь короткие». Польские священники-ссыльные 1863 года в сибирской Тунке

Как если бы – тут лютню я возьму

у Кохановских – сирота поэта

ручонкой детской разогнала тьму

грядущего, и будущее это

вдруг стало видимым, как на рисунке.

А люди бы шептали – мол, устами

младенца ангелы толкуют с нами —

– Так было в Тунке!… [13]

Норвид не понимал, что христианская миссия ксендзов в Тунке была в то время невозможна по причине постоянного полицейского надзора и ряда других ограничений жизни ссыльных. Они сами никогда не упоминали о попытках распространения Христовой веры среди бурят или «обращения» тамошних православных. Выжить – этого для Норвида было слишком мало.

Но не стихотворение Норвида, по сей день остающееся малоизвестным, а именно «Воспоминание о польском духовенстве» Новаковского сыграло большую роль в распространении информации о мученичестве ксендзов в России и повлекло за собой оказание материальной помощи изгнанникам (о чем говорилось выше), а позже также вдохновило исследователей и стало основой для новых трудов, освежающих угасающую память польского общества о Тунке.

В начале ХХ века, когда из Тунки исчезли последние польские священники, о трагедии ссыльных еще зримо напоминало кладбище ксендзов. Со временем оно постепенно разрушалось и забывалось (вероятно о нем не позаботились покидавшие Тунку Янковский и Фиялковский). Посетивший погост (это событие имело место до мая 1909 года) ксендз Жискар запомнил его таким: «Нынче кладбище имеет вид исключительно печальный. Деревянная ограда рухнула, могилы засыпаны песком, лишь торчат почерневшие верхушки крестов, словно бы жалуясь на людское равнодушие и беспамятство соотечественников». Кладбище дважды посетил вышеупомянутый Мечислав Лепецкий. Этот «польский» фрагмент сибирской земли произвел на него большое впечатление. «Я застал уже только жалкие остатки, – писал он в 1933 году, – которые время, сей прилежный уравнитель всего и вся, вскоре сотрет до основания. Расположено это последнее пристанище ксендзов на песчаной дюне, у дороги из Тунки на Зактуй. С него открывается вид на протекающую неподалеку реку Иркут и на далекие, поросшие тайгой, горы. У подножья стоит заброшенная ныне деревянная церквушка, притулившаяся к высокой дюне и жадно в нее вглядывающаяся». От ограды остались одни столбы, могилы же на кладбищенском холме, засыпанном зыбучими песками, исчезли бесследно. Три года спустя Лепецкий нашел уже лишь деревянный обломок креста: «тонкий латинский крест, знак Страданий Господних, поверженный на землю временем или святотатцем. Исполненный строгости и достоинства, он покоился среди травы и мхов: символ веры и печали». Имелся там еще один знак – «большой валун на песке». Как утверждают местные жители, его вкатил на холм один из ссыльных поляков и он же увенчал железным крестом. Позже в Тунке уже некому стало заботиться об этой «частичке польскости» на сибирском безлюдье. Погост занесло зыбучими песками, а люди забыли о его существовании.