Жёны Шанго

Но Огун уже и сам вскочил на ноги. И уставился на сумку.

– Проклятье… Вот в чём дело! Нана наложила заклятие! Но как же он… Чёр-р-рт! – он резко повернулся к Марэ. – Что можно с этим сделать?

– С заклятием Нана Буруку? – спросил Марэ, с ужасом глядя на Эшу. – Не знаю, Огун… Ей-богу, не знаю. Как у Эшу хватило ума взять их в руки?! Он же понимал, чем это кончится!

Эва почувствовала, что вот-вот лишится сознания.

– Боже… Святая дева, ведь это я… Это же я его попросила! Я попросила его забрать статуэтки… Но я же не знала! Боже, что за дурак… Ведь мы могли приехать к матери вместе, я сама взяла бы их…

– И тоже сожгла бы руки до костей? – поморщился Огун.

В ответ Эва бережно переложила голову Эшу на постель, вскочила и кинулась к окну. Схватив в руки керамического Шанго, она подняла его над головой. Рука Огуна машинально дёрнулась к поясу с пистолетом, Марэ вскинул руку в ритуальном жесте защиты… но ничего не произошло. Лиловая искра не пронзила воздух, по занавескам не побежал огонь, Эва не выронила с воплем статуэтки. Она просто стояла – бледная, с высохшими полосками слёз на щеках, – и держала в руках спасённого «святого».

– Но почему?.. – одними губами спросил Огун, всё ещё державший пистолет. Эва только жалобно улыбнулась. За неё ответил Марэ:

– Она же сотворила их, Огун. В них её аше, её сила. С этим Нана ничего не может сделать. Поэтому она так старалась, чтобы «святые» не вернулись в руки Эвиньи. Только сама сестра сможет освободить их. А мы… Мы бессильны. Это заклятие Нана.

– А Эшу? Что будет с ним?

Марэ не ответил. Огун покосился на испуганное лицо сестры и отрывисто сказал:

– Я еду за Осаином. Может быть, ещё успеем. Эвинья, ты сможешь пока «держать» Эшу? Часа три-четыре, быстрее я вряд ли…

– Мы справимся, – коротко сказал Марэ. – Торопись.

Огун молча кивнул и вышел.

Он вернулся поздним вечером. Вместе с ним в спальню поднялся чернокожий старик с белыми волосами и бородой, в зелёной, выгоревшей футболке и потёртых шортах цвета хаки. От него пахло табаком и влажным лесом. На морщинистом лице дона Осаина была написана отчаянная тревога. В руках он мял грязный брезентовый рюкзак.

– Силы небесные! – хрипло вырвалось у старика, когда он увидел Эшу.

В маленькой комнате было нестерпимо жарко. Луна, – огромная, жёлтая, – висела в окне, как фонарь. Горели свечи. Эва всё так же сидела с ногами на смятой постели и держала на коленях голову Эшу. Лицо её блестело от испарины, влажные волосы прилипли к вискам. В ногах Эшу сидел Марэ – обнажённый до пояса. Он хрипло, тяжело дышал. Отблески огня прыгали по его окаменевшему от напряжения лицу.

– Вы пока держитесь, мальчик? – спросил дон Осаин, быстро проходя к столу и бросая на него свой рюкзак.

– Эва «держит» сердце Эшу, – сквозь зубы выговорил Марэ. – Сама, уже пятый час. Меня не подпускает, боится, что упущу. А я стараюсь «держать» ори. Пока, кажется, нормально… но сестра скоро не выдержит.