Четыре дня в начале года тигра

Возвращение на родную землю есть акт благочестия, и Хосе Гарсия Вилья за свою жизнь совершил его трижды, нет, даже четырежды, потому что однажды он вернулся сразу же после отъезда и тут же снова отбыл.

Это было до воины, в 1937 году, а возвратиться ему было суждено только в 1959 году, спустя два десятилетия. За это время он приобрел имя в мировой литературе, имя куда более магическое, чем имена Рисаля или Ромуло[60] — двух других наших писателей, получивших признание за границей; один — в испанском мире, другой — в американском.

Два года назад декан факультета искусств Дальневосточного университета Алехандро Р. Росес решил, что Вилье, пусть с большим опозданием, суждено стать пророком, прославленным в своем отечестве. Дальневосточный университет объявил о присуждении Вилье почетной степени доктора литературы. Поэт жил в Нью-Йорке, и никто не ожидал, что он прибудет на церемонию присуждения, которая должна была состояться во время выпускных торжеств в Дальневосточном университете. Вилья не раз говорил, что не намерен возвращаться на Филиппины никогда.

Но за несколько дней до торжественного события из Нью-Йорка пришла телеграмма: Вилья уже в пути, летит на родину, чтобы лично получить диплом. Росес, человек нервный, совсем потерял голову. Одно дело почтить льва за океаном, другое — впустить льва в кампус, где он будет рычать и, может быть, отгрызать головы. Пожалуй, искусства в Дальневосточном университете не перенесут такого потрясения.

Пришел торжественный день вручения дипломов, прилетел и самолет, на борту которого находился поэт, три десятилетия проведший в изгнании в Америке. Вилья, сошедший по трапу самолета, выглядел человеком без возраста. Разве что появились морщины; а в прочем это был тот же самый юноша, который уехал давным-давно, только теперь волосы у него были длиннее. Они напоминали львиную гриву, темный ореол; а вот лицо все то же: худое, бледное, неземное — лицо св. Антония в пустыне.

Голубь, орел и лев[61] смотрели с его лица, но на сей раз Вилья-голубь держал скипетр. О, конечно, он отказался надеть академическую четырехуголку и мантию и так основательно опоздал на церемонию, что бедный декан Росес чуть не лишился чувств от переживаний. Но, появившись, он вел себя вполне прилично. Он с удовольствием внимал востороженной литании цитат, мантию принял с достоинством и смирением, во время коктейля блистал и радовался, как ребенок, и все удивленно говорили: «Да он душка!»

Потускнел ли великий Вилья? На язык он остер, как прежде. Через несколько дней Лидия Аргилья устроила в его честь прием в художественной галерее. «Еда вполне достойна меня», — изрек он; а потом добавил, что она была куда лучше выставленных картин.

На вечеринках он спрашивал девушек, девственницы ли они, и говорил мужчинам, которые заигрывали с ними, что их надо кастрировать.

Но было видно, что ему все нравится: и возвращение домой, и череда приемов, и всеобщее внимание к его особе.

Мэр Лаксон вручил ему ключи от города, хотя так и не понял, за каким чертом надо вручать ключи от Манилы прирожденному маниленьо. Тем не менее он нашел теплые слова для Вильи, который, сказал Лаксон, «сделал для Филиппин куда больше, чем все эти посредственности, наши послы, взятые вместе». Мэр отвез его домой в полицейской патрульной машине. Сопровождавший поэта полицейский произнес: «Для меня большая честь сопровождать вас, мистер Хосе Вилья Панганибан[62]».

Вилью это никак не смутило, и он задержался еще на месяц. Ему понравились новые благоустроенные окраины, он побывал на сельской фиесте в Пасиге, приохотился к местному джину (дшчвольский состав, именуемый «четыре песни»), демонстративно ушел с обеда, данного в его честь молодыми писателями из Государственного университета, разругался с Давидом Медальей и потряс местных модниц и модников рубашкой из цветных лоскутов.