Ойроэн

Кайза встретил их насмешливым взглядом, не тронул ни одного свертка.

– Не указ я той, о которой вы пришли просить, – сказал он, щуря веселые глаза. – Сама пускай решает.

Как назло, в то утро я была там и выскочить вовремя не успела. А потому тоже усмехнулась и сказала без кротости и радушия:

– Что же ваш друг сам не явился? Забоялся шаманского гнева?

Нахмурились парни, видать не ждали такой дерзости.

– Наге – лучший воин рода, ничего он не боится, – ответил тот, что был постарше. – Лучший воин и лучший жених. Дары его – доказательство тому. Разверни их, дану. Сама увидишь, какой достойный муж тебе достанется.

Я посмотрела на свертки. Что бы в них ни было, трогать это я не хотела.

– Уходите, – только и сказала. – Другую пусть ищет.

Подхватила Рада и сама вышла вон.

Наге... Вот значит, как его звали.

Что дальше было, только догадывалась. Но уехали эти двое не сразу, а когда тронулись в обратный путь, сумы на их седлах были пусты.

Долго сидела я в своем тэне, обхватив голову. Рад ползал у очага и играл угольями, радуясь, что мать в кои-то веке ему не мешает. Красные сполохи ярко озаряли маленькое лицо. А я словно и не видела шалостей сына... Ну угли, ну и пускай. Что такого-то? Он же колдун, сын колдуна... Пусть себе играет. Обжечься не обожжется, а жилье спалить не успеет.

Далеко унеслись мои мысли от маленького сына и этого очага. Я вспоминала жаркие объятия парня с черными косами у висков. Хорошо мне с ним было... Сладко и весело. И хотелось снова забыться в сильных уверенных руках, снова почувствовать себя маленькой девочкой, защищенной и любимой.

Он так походил на моего первого. На Ирхэ...

...У того красавчика еще не было воинских кос, когда его старший брат привез меня, зареванную соплячку, к себе в становище. В тот год мне сравнялось двенадцать – уже не девочка, еще не девушка, ни туда, ни сюда. Тощая кошка с острыми когтями, глубоко запрятанными в подушечках лап. Не смела я тогда показывать свой характер, потому что была в этой новой жизни никем. Сиротой без дома и без голоса. Что во мне Ирхэ разглядел? Впрочем, ему самому-то было лишь чуть больше пятнадцати. Старший брат обходился с ним строго, но, когда настало время для посвящения в воины, сам наточил остро свой кинжал и обрил им младшего, оставив только две длинные пряди у висков. После того Ирхэ решил, что никто ему взрослому, больше не указ, и уехал из дому, прихватив с собой меня. Вернее, я сама за ним увязалась. Больно уж не хотелось мне жить по законам степных женщин, учиться прясть да ходить за чужими голозадыми младенцами.

Хорошо нам было вдвоем. Вольно и легко. Ничего мы не боялись, ибо как малые дети не знали ни настоящего страха, ни настоящей боли, хотя и были к тому моменту уже изрядно проверены жизнью на прочность. Тогда я еще не понимала, что настоящая боль – вся впереди.