Тайны гор, которых не было на карте [calibre 4.19.0]

Страшнее оказалось с вершины смотреть вниз на ту сторону, откуда пришли.

Вот это была пропасть, так пропасть!

И каждый раз, когда начинали подъем, надеялись, что наконец-то достанут цивилизованную часть государства, на которую Борзеевич наговаривал по вечерам, описывая жизнь и быт цивилизованного общества диким и варварским.

Отчего же тогда все старались перебраться в цивилизованную часть? Или, как поверишь, что все модели чьи-то любовницы и так стали моделями? Неужели не нашлось никого, кто пробил бы себе дорогу талантом? Или, что всеми СМИ заведует Служба Безопасности Их Величеств, и потому на экране одни и те же новости, одни и те же передачи, одинаковые артисты – это было уже похоже на правду. Или, что всем исполнителям воли Их Величеств в горячих точках после чистили память и прививали хорошие манеры электрическим током прямо по мозгам. А это истинно было правдой, Манька знала и без Борзеевича. Был у нее такой знакомый, который рассказывал, что лечили его таким образом от бессонницы, которая мучила его после того, как он посмотрел на множество трупов убиенных врагов и товарищей.

Сидя на вершине и обозревая окрестности, она все чаще задумывалась: а на кой ляд она идет к Благодетельнице, если и так понятно, чем закончиться встреча? Говорить по душам давно расхотелось, даже из необходимости помочь бедным девушкам, которых убивали, чтобы потом умирала она. Могут ли вообще вампиры говорить по душам, если души нет. Скормят драконам, делов-то, или заставят убиться. Может, как-то из-за угла просто грохнуть Его Величество? Но тут была загвоздка: душу даже Египетские фараоны не рисковали забодать открыто, выставляя себя перед Осирисом Ани Спасителями. Значит, и ей не след рыпаться на ближнего. Даже будучи вампиром, он все еще оставался костью земли – носителем ее маленькой, но, безусловно, полезной матричной памяти, которой была грош цена, после того, как вампиры ее испоганили.

Из прошлой жизни ничего хорошего не вспоминалось. И домишко, в котором она прожила столько лет, сейчас казался ей темным пятном, размытым и удаленным из памяти. Кругозор у нее был ограниченным, всевозможные яства или платья мысленно попробовать и примерить она не могла совсем или представляла с трудом. И, как правильно сказал Дьявол, сны ей снились самые убогие: подвалы, развалюхи, заросшая сорняками земля, места общего пользования, военные действия, притоны и места разврата. Только однажды ей приснился санузел, в котором она осталась бы жить: весь зеленый из яркого светлого камня малахита, украшенный лепниной из золота, с высокими потолками, с люстрой из хрусталя, с раковиной и унитазом из цветного фаянса, с золотыми кранами и хрустальными ручками. И пол там был особенный, выложенный плиточным узором. Но сразу же после этого ее вывели на паперть и повели по таким местам, когда человек уже и со скотиной себя не сравнил бы. Даже свое лицо, которое видела каждый раз, как смотрелась в зеркало, она не могла представить в уме, а если представляла себя голубоглазой красавицей с пышными волосами пшеничного цвета, ликом похожую на русалку, воображение как будто просыпалось, рисуя образ живенько. Но тут же приходило понимание, беззастенчиво напоминая, что она как раз этой красавицей не являлась. А так порой хотелось на каждую косточку свою посмотреть, чтобы просвечивало сквозь них солнышко, каждое ребрышко посчитать – но хоть и железо ела, и спала на камнях, шла, отмеряя километры, оставалась без признаков болезненной худобы, о которой мечтали все красавицы в государстве.