Слепые идут в Ад [litres]

Я двигался как в полусне. Где-то над головой все время звенел колокольчик. Моего обоняния стали достигать разные благоуханные запахи. Монахи тем временем что-то пели. Мне показалось, что я снова маленький, что это моя мать склоняется надо мной и поет мне колыбельную. Я уже едва различал силуэты монахов и не понимал, что они делают. Не развязывая мне рук, они положили меня на стол, сняли одежду и принялись натирать тело каким-то густым раствором, похожим на машинное масло. Когда меня перевернули лицом вниз, я с ужасом заметил, что в столешнице были вырезаны продолговатые отверстия, сквозь которые кто-то смотрел остекленевшими, выпученными глазами…

Прежде чем я успел закричать, двое монахов подняли меня, двое других рывком открыли крышку стола, и я очутился внутри, рядом с парой совершенно разложившихся трупов. Крышка со стуком закрылась над моей головой. Я застонал, стараясь извернуться и чувствуя страшное онемение во всем теле. Где я был? Кто эти несчастные, погребенные рядом со мной? Для какой дьявольской цели нас поместили сюда? Мысли путались у меня в голове, удушливый безобразный сон навалился на грудь, и я понял, что умираю.

Страшный ветер из сухих, листьев, колючих снежных игл, обрывков старых газет и моих ненапечатанных книг подхватил меня и понес, рассекая небеса и сметая прочные перекрытия миров. Я терял имя и память, чувство страха и одиночества сменилось глубоким неосмысленным покоем, чистотой и пустотой белого листа. Я был никто, на мне можно было написать все, что угодно, и я стал бы этой строкой, доверяясь руке пишущего.

Я парил, легко сдуваемый ветром, над большой цветущей равниной, окаймленной, по краям синими хребтами гор. Посреди нее, стояла высокая башня странной шестигранной формы, к которой меня неотвратимо тянул ток воздуха. Не знаю почему, но эта башня вызывала у меня непреодолимое отвращение, даже ненависть. В самой ее архитектуре бы что-то злокозненное. Я оказался внутри этого непонятного сооружения. Там был кто-то, кого я изо всей силы пытался и не мог как следует рассмотреть, но он вызывал у меня ужас, и я сжимался весь, словно прятался, пока, наконец, не осознал, что нахожусь в каком-то сосуде с узким горлом, через которое и стараюсь увидеть лицо страшного человека. Я обвел глазами вокруг, все заливало ровное сияние, исходящее от густой вязкой жидкости. И тут я понял, что я и есть эта жидкость. Человек склонился над сосудом и начал медленно пить…

Я стоял посреди широкого поля, один одинешенек в высокой росистой траве, а с двух концов прямо на меня надвигались облака пыли. Вскоре послышался конский топот, бряцанье оружия, крики воинов, и я увидел две армии, во весь опор мчавшиеся друг на друга. В ровном свете золотого неба крылатые кони несли странных всадников в сияющих доспехах, с огненными мечами в руках и кроткой радостью на лицах. Над их головами, как море, колыхались бесчисленные знамена с голубыми, белыми, алыми, желтыми и черными крестами, хоругви и светлые лики, пурпурные плащи развивались крыльями по ветру.