Невилл Чемберлен

Процитированное письмо было написано премьер-министром 19 марта, а 18-го ему исполнилось 70 лет: «Я боюсь, что почтальоны и посыльные будут вынуждены напряженно трудиться, принося поздравления. Я не могу не сравнивать свое положение с 1906 годом, когда отец праздновал свой 70-й день рождения. Я помню его в то время и в особенности в тот ужасный вечер, когда он настоял на своем участии в выступлении в Ратуше после трех дней непрерывной головной боли. Я не сомневаюсь, что сам я чувствую себя намного лучше. Исключая несчастные случаи, я должен быть вполне себе хорош для, по крайней мере, еще одной сессии парламента, чтобы продолжать раздражать и привести Гилберта Меррейса (представителя оппозиции. — М. Д.) в бешенство. <…> Я получил очень много писем, в которых люди просят меня не поддаваться враждебной критике. Но это действительно пустая трата сочувствия, я не беспокоюсь относительно критики, она не затрагивает мое суждение о том, что правильно, а что — нет. Как Чатам, «я знаю, что могу спасти эту страну, и не думаю, что кто-либо еще это сможет». Хочется, чтобы у меня было еще несколько лет для этого. И если я смогу поверить в отчеты, которые я получаю, у меня это получится. Один человек, который работал на пятерых последних премьер-министров, рассказывал мне, что имел много разговоров в разных частях страны (он упомянул Абердин, Ливерпуль, Манчестер и Кардифф), но он никогда не чувствовал такого личного отношения, которое проявляют ко мне люди. Он сказал, что на одной встрече, когда он говорил обо мне и об отце, кто-то крикнул: «Ура этим двум Чемберленам!» После чего другой голос воскликнул: «И не забывайте третьего!» Мне очень понравилась эта история»[489].

Несмотря на такой серьезный возраст, Невилл Чемберлен и вправду был полон сил и энергии, которой могли позавидовать многие. Еще в сентябре он так охарактеризовал себя послу Гендерсону, когда тот побеспокоился, как он перенес полет в Германию: «Я крепкий и жилистый»[490]. Неудачи только закаляли его, и как в детстве, он повторял себе: «старайся, старайся, старайся снова»: «Я не имею права забывать, что окончательное «Да» или «Нет», которое может определить судьбу не только всего этого поколения, но и самой Британской империи, лежит на мне»[491].

Война опять казалась более чем реальной, но и опять премьер-министр, казалось, нашел выход из положения: «<…> Я очень волновался из-за возможности неожиданного воздушного налета. Это казалось мне не особенно вероятным, но с этим фанатиком (Гитлером. — М. Д.) ты не можешь быть уверен ни в чем. Он мог бы запросто сказать, выбирая между жизнью и смертью своих людей: я оправдан в нарушении всех неписаных или писаных правил <…>. Я провел довольно много времени с моими советниками, и мы тайно вывели постоянных военнослужащих с оружием и прожекторами на позиции, чтобы защищать Лондон. Конечно, мы не могли обеспечить полную защиту, которая поручена территориальной армии, а они могут быть призваны только после объявления чрезвычайного положения. Но нас было достаточно, чтобы напугать любой вражеский самолет, и в то же время были организованы патрули в водах канала (Ла-Манша. — М. Д.) ищущие подводные лодки. Все это кажется фантастическим и мелодраматичным, но с Гитлером я не могу чувствовать себя в безопасности. Все это случайным образом показало мне, что наши существующие планы (по перевооружению. — М. Д.) слишком медленны. <…> Единственная прогрессивная линия, которая представляется мне возможной после чехословацкого дела, это декларация четырех держав — Британии, Франции, Польши и России, что они будут действовать вместе в случае дальнейших признаков немецких агрессивных стремлений. Я спроектировал формулу сам и отослал ее»[492].