Невилл Чемберлен

Правда, его единомышленник посол Гендерсон в это время в Берлине отсутствовал. Выполнив свои обязательства в международной комиссии по Чехословакии, он наконец-то получил от Галифакса отпуск, за время которого ему сделали операцию и продлили его дни, поэтому германское направление пока провисало. Сама «Хрустальная ночь» имела много разных последствий, но одним из решающих было то, что новое чехословацкое правительство во главе с доктором Гахой (Бенеш вышел в отставку и уехал в США после Мюнхена), которое делало первые шаги по нормализации отношений с рейхом, теперь было абсолютно антигермански настроено. Все это опять-таки развязывало руки Гитлеру.

На фоне этих событий в конце ноября 1938 года Чемберлен и Галифакс прибыли в Париж на переговоры с правительством Даладье. Парижский визит был полезен, хотя французы в первую очередь были обеспокоены тем, что премьер-министр не собирается вводить ни промышленной, ни воинской повинности и что в случае чего помощь, которую Британия сможет оказать Франции на континенте, будет незначительной. Чемберлен же указывал, что французам стоит и самим о себе заботиться и особенно разобраться с их авиацией, которая оставалась в катастрофическом положении. Тем не менее был выработан план по созданию общей противовоздушной обороны, а у самого премьер-министра остались о Париже исключительно благоприятные впечатления: «У нас был замечательный прием, когда мы добрались до Парижа. Я ехал в первом автомобиле с Даладье, и весь наш маршрут от станции до посольства нас приветствовали толпы народу. Они не позволили мне ехать в открытом автомобиле, тот, в котором я был, не имел никаких подножек и был снабжен пуленепробиваемыми стеклами. Но я открыл окно на своей стороне, насколько я мог, и заставил Даладье сказать шоферу поехать так, чтобы у людей был шанс меня увидеть. Я думаю, что газеты не передали всю степень энтузиазма, который французы снова продемонстрировали, когда я ехал от Кэ Д’Орсэ (французское министерство иностранных дел. — М. Д.) до Отель-де-Виль, хотя было темно, да еще и лил дождь. Наши комнаты в посольстве были похожи на цветочный магазин. <…> Четверг был главным образом занят разговорами с министрами, и они прошли самым удовлетворительным образом. Мы столкнулись с только одним препятствием, когда обсуждали гарантию чехам. Но, к счастью, когда мы, казалось, достигли тупика, ко мне пришла идея, которая снискала непосредственное расположение всех и восстановила полную гармонию наших отношений»[473]. После британцев Париж посетил рейхсминистр иностранных дел фон Риббентроп, подписавший с Бонне совместное заявление[474], что Чемберлена очень обрадовало.

В это же самое время одновременно с Риббентропом во Франции находился отставник правительства Дафф Купер и выступал там с речью о том, что Мюнхен был поражением и для Франции, и для Англии. Премьер-министр скептически взирал на все это, но «не жаловаться же теперь миру на своих экс-министров»[475]. Его нынешними министрами была недовольна уже палата общин, которая полагала, что в Кабинете происходит «моноспектакль» и что кроме премьера, собственно, там никто ничего и не делает. Это было верно. Разговоры о реконструкции правительства шли с сентября, но когда Чемберлен спрашивал в частных беседах ярых критиков его Кабинета, кому же тогда еще в нем работать и какие они могут предложить кандидатуры, ответов, как правило, не получал, поэтому рокировок не делал.

Во время визита в Париж он также рекомендовал французам налаживать контакты с Италией, но после выступлений итальянских депутатов в Риме с криками «Тунис! Корсика! Савойя!» (периодически к этому прибавлялось еще и «Ницца!») это вряд ли для Даладье представлялось возможным. Муссолини хотел колоний, в том числе и французских, на это Париж пойти не мог. «Что творят диктаторы! После евреев в Германии итальянцы начинают эту смешную демонстрацию против французов, которая может только иметь эффект объединения всей Франции против них и воодушевить всех врагов фашистского государства в этой стране. Но Муссолини в субботу послал нам сообщение, что он хотел бы опубликовать дату нашего визита в Рим сегодня, и, я думаю, это показывает, что умиротворение возможно продолжить»[476]. Декабрь 1938 года был весьма мрачен. Гитлер не проявлял ни малейшего намека на дружелюбие. Единственное, что воодушевляло Чемберлена, — это перспектива удачных итальянских переговоров и продолжающие поступать на Даунинг-стрит, 10, цветы, а также всякие другие подарки, вплоть до греческих православных крестов.