Скопус. Антология поэзии и прозы
- Автор: Бокштейн Илья, Верник Александр
- Год: 1979
- Язык: русский
- Год: Библиотека Алия
- Жанр: Другая драматургия
Электронная книга - «Скопус. Антология поэзии и прозы». Краткое содержание книги:
Шофер оглянулся, посерьезнел:
— Вообще-то, отец, ты прав… Посмотришь на вас, и жалость берет.
— Ты меня не жалей! — взорвался Семеныч. — Не жалей! Как бы я тебя не пожалел…
У подъезда дома сидел на скамейке председатель товарищеского суда и опять читал газету. Сгибы от шапочки делили ее на части. Алешкин сел рядом, закурил папиросу, будто и не уходил вовсе, а Семеныч помялся, повертел авоську, тихо спросил:
— Вы для чего в суд ходите?
— Для дела, — отрезал председатель.
— Для дела — это я понимаю. А вам-то что от этого?
— Интересно.
— Неужто интересно? — изумился Алешкин. — В чужом дерьме ковыряться…
— Вы, товарищ, домой заходили? строго спросил председатель.
— А чего я там не видал?
— Ваша дочь двойню родила.
— Врешь!
— Узнайте у жены.
Алешкин сорвался с места, но в дверях остановился, испуганно спросил:
— Кого родила-то?
— Две девочки.
— От, стерва… — заорал Алешкин и убежал в дом.
Когда затих топот на лестнице, Семеныч искоса поглядел на председателя и, ковыряя ногой землю, спросил:
— Интересно, потому что дела интересные?
— Нет, — просто ответил председатель. — Дела неинтересные.
И уткнулся в прочитанную передовицу.
— И вы! — ахнул Семеныч. — И вы…
Он пришел домой, помылся, лег на диван и долго не мог уснуть, а когда, наконец, заснул, приснилась ему жена. Она стояла спиной к нему, и даже сзади было заметно, что она беременна.
— Маша, — попросил он робко. — Обернись, Маша…
Она начала оборачиваться и обернулась было совсем… но тут зазвонил телефон. Его выдирало из сна, как ржавый гвоздь из доски. Он цеплялся, а его выдирало.
— Нефтеснаб? — заорали в самое ухо. — Это Нефтеснаб?
— Нет, это квартира, — с сожалением ответил Семеныч.
— А, черт!.. — заругались в трубке, и загудели торопливые гудки.
Он лег обратно, закрыл глаза и усилием воли заставил себя заснуть, чтобы увидеть продолжение сна.
Приснился овраг. Внизу он, наверху жена. Позвал, протянул руки, пополз вверх: ноги вязнут в песке, сапоги пудовые — не выдернуть. Крикнул горлом, оттолкнулся, полетел. Сапоги остались в песке, следили за ним, как два глаза.
— Знаешь, Маша… А я уже научился сам себе ставить горчичники. И на спине тоже.
Под вечер он надел синюю рубашку с меткой от прачечной на воротнике, натянул парадные брюки, повязал галстук, посмотрелся в зеркало, вышел из дома. Пьяненький Алешкин сидел на скамейке и плакал теплыми слезами.
— Слыхал? — огорченно спросил он.
— Слыхал.
— От, стерва…
Они пошли на соседнюю улицу, к роддому, и встали, задрав головы. Все махали, и они махали: Алешкин спьяну, а Семеныч — просто так. Потом Алешкин куда-то пропал, и многие тоже ушли, а Семеныч все махал и махал, и беззвучно шевелил губами, будто разговаривал с кем-то за оконным стеклом. И женщины в роддоме, прильнувшие к окнам, думали, что он машет одной из них.
Проходила мимо горбатенькая старушка с ридикюлем, встала, поглядела через пенсне, умилилась до слез:
— У вас кто там?
— Двойня, — сразу ответил Семеныч. — Два мальчика. Нет… Мальчик и девочка.
— Счастливый, — позавидовала старушка.
— А вы как думали… — сказал он, примериваясь.
Степа-чирышек
— Ты, Степа, не петушись, — говаривала по ночам жена, закинув на Степу свою тяжелую ногу. — Не ерепенься зазря. Не мельтешись попусту. Живи себе тихо. Все одно в толпе тебя не видать. Ты, Степа, у меня чирышек.
Степа-чирышек фыркал по-кошачьи, сердито спихивал женину ногу, в который раз сглатывал горькую обиду, а она корявая, никак не глоталась, костью торчала в глотке. Глупая, бездушная природа одним дала все, а другим — ничего. У одних — радость безмерная, у других — тоска завидущая. У одних — горизонты до бесконечности, у других — носом в чужое пузо. И работает Степа отменно, и грамотами не обделен, а вышел на улицу: уважения — шиш. Каждый балбес свысока оглядывает, каждый лоб дышит Степе в макушку — вытерпеть нету сил. А дома и того хуже. Жена досталась Степе правофланговая, пацаны у Степы махнули выше папани, и оказался он в родной семье самым мелким — мельче нету. Будто не отец — Степа, а меньшой сын Степка. И это так бередило, так корежило и выворачивало наизнанку, что порой Степа не выдерживал, до краев переполнялся обидой, в ярости выходил во двор, выбирал жертву повыше, грубо задирался для скорой драки, а потом жертва вламывала ему по первое число, и затихал Степа, и успокаивался ненадолго, до нового переполнения.