Невольница: его добыча [Книга 1]

Я сглотнула и стиснула зубы:

— Почему вы это мне говорите?

— Так не для того ведь бежала, рискуя головой, чтобы с одного проклятого члена соскочить, а новой дюжиной обзавестись.

Я сжала кулаки:

— Не для того.

— Ты сейчас на меня не смотри, я в свое время знойной девкой была. Знаю, о чем говорю. Не знала бы — шоблу свою не нянчила. Ты головой подумай: кому стоит отпирать, а кому нет.  Пойду, — она поставила тарелку и стакан воды прямо на кровать, — дел у меня!.. Скучно станет — приходи ко мне на кухню. А сейчас ешь, запирайся и спать ложись. Но крепко запирайся, мой тебе совет.

— Что значит: «кому стоит отпирать, а кому нет»?

Толстуха повела тонкой черной бровью:

— А ты полежи, подумай. Может, поймешь.

— Как тебя зовут?

— Санилла.

— Санилла, кто такой Доброволец?

Толстуха хмыкнула:

— Император Котлована, если хочешь. Вот и подумай.

Она поймала мой взгляд, вновь села рядом и с жаром зашептала:

— Когда-то он влюбился в одну рабыню. Копил деньги, чтобы выкупить ее. Она деньги взяла, а его выдала, когда он в ограду залез. Под петлей стоял. Как бежать удалось — не знаю. Только с тех пор не любит он баб. Кроме как сучками и подстилками не называет. Но свое не отдает. Потому и говорю: подумай. И дверь накрепко запирай.

— Санилла, ты можешь достать мне нож? Плачу имперским золотом.

Лицо толстухи осунулось:

— Об этом лучше и думать забудь. Если невзначай порежешь кого — живой тебе не выйти. Забудь.

Толстуха вышла, многозначительно стукнув в дверь:

— Запирай.

Я последовала ее совету — задвинула хлипкий засов, подергала дверь: можно одним пинком вышибить. Это не преграда.

Не хотелось ни есть, ни спать. Я отставила тарелку с пирогом на пыльный подоконник, засыпанный дохлыми бабочками, но воду выпила, чтобы сбить во рту кислятину после дынной браги. Вкус был омерзительным. Жидкость оказалась тягучей, будто тухловатой, с привкусом железа и какого-то аптечного лекарства. На дне пустого стакана перекатывались нерастворенные белые кристаллы. Сил едва хватило, чтобы поставить стакан на пол у кровати. В глазах помутнело, и все вокруг накрыла черная пустота.

41

Я отказывался понимать эти слова. Они просто не могли существовать. Они преступны. Невозможны. Я тряхнул брата за грудки и прижал к стене — он даже не сопротивлялся, позволял себя трясти, как фруктовое дерево. Снисходительно ждал, когда успокоюсь. Меня прошибало волнами жара так, что казалось, сварится мясо и свернется кровь.

— Скажи, что это ложь, — я снова и снова встряхивал его. — Как? Скажи мне, как?