Париж — веселый город. Мальчик и небо. Конец фильма
- Автор: Гаузнер Жанна Владимировна
- Год: 1966
- Язык: русский
- Год: Москва — Ленинград
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Париж — веселый город. Мальчик и небо. Конец фильма». Краткое содержание книги:
Отличительная черта творчества Жанны Гаузнер — пристальное внимание к судьбам людей, к их горестям и радостям.
В повести «Париж — веселый город», во многом автобиографической, писательница показала трагедию западного мира, одиночество и духовный кризис его художественной интеллигенции.
В повести «Мальчик и небо» рассказана история испанского ребенка, который обрел в нашей стране новую родину и новую семью.
«Конец фильма» — последняя работа Ж. Гаузнер, опубликованная уже после ее смерти.
Потом оба врача склонились над девочкой, а Елена Васильевна оперлась о спинку койки, и ее всю трясло с ног до головы.
Врачи ушли, не слишком обнадежив.
Кап… кап… кап… кап…
Потом был день — холодный, но еще бесснежный, кучи сухих листьев желтели в саду, лужицы покрылись ломким ледком, и солнце светило очень ярко.
Тихо открылась дверь изолятора, и появился дед в своих расписных валенках, в больничном халате.
Дед вошел, мелко ступая, обнял обеими руками кислородную подушку и повесил ее над койкой.
— Заместо Мотьки я, помогаю, пока не выпишусь; а выпишусь скоро, — заговорил дед. — Язва-то моя рубцом закрылась, Нина Михайловна сказывают… Заместо, значит, Моти. И-их!.. — вздохнул дед, поглядев на Иру.
Он опустил трубку, открыл краник и поднес рупорок, затянутый марлей, к Ириным губам, уже синеющим. Девочка приоткрыла глаза и стала быстро и жадно глотать кислород.
Елена Васильевна стояла рядом; она не спала уже четыре ночи, ни минуты, и ее сковало какое-то пугающее жестокое спокойствие.
— Кто вас выучил управляться с кислородной подушкой? — спросила она.
— Мудреное ли, матушка, дело.
— А куда Мотя девалась?
— На войну, куды. Санитаркой. Сама назвалась, никто ее не понуждал, Мотьку-то.
— Так она же боялась.
— Да чего поделаешь! Боялась, а пошла.
— Как вас зовут, дедушка? — спросила Елена Васильевна.
— Темушкиным нас. Ондреем Лукичом.
— А дочка моя поправится, Андрей Лукич?
— И-их, милая, — покачал старик головой. — У меня вот и сын и внучек, оба тама, на фронте. Одна сноха татарочка тут. А у доктора сына извели, а Нина Михайловна все весточки ждут. Куды ни кинь — все война. Война — она змеюка, она до всякого доберется, до большого и до малого.
Кап… кап… кап…
Ночью ударил мороз и вода замерзла в трубах.
Ира была обыкновенным ребенком — глаза карие, косицы тонкие и куцые, нос пуговкой. Букв еще не знала, ничего особенно забавного никогда не говорила, — девочка как девочка.
Конечно, дети болеют и умирают и в мирное время, но в войну — серьезней болеют и чаще умирают, это извечно так. И смерть маленькой обыкновенной девочки — это капля в море смертей. А для матери — море слез, океан беды.
…В те дни прибывали москвичи с последними пароходами, — навигация кончилась, ледостав.
Москва эвакуируется интенсивно и срочно. Враг на подступах. Столица в опасности. «Смертельной», — говорили приезжие.
Елена Васильевна бродила по улицам в своем легком пальто и светлых туфлях, косынка сползла с головы, и снег падал на волосы и лоб.
На фронт. Кем? Возможно, что при штабах нужны квалифицированные машинистки.
Или медсестрой? Каурова поможет, пожалуй. Она славный человек, Каурова, она в последнюю ночь не уходила из изолятора, делала уколы, меняла лед. У самой Елены Васильевны уж ни на что не осталось сил, даже на слезы.
Значит, на фронт. Но тут она вспомнила о своем возрасте, — ей тридцать два минуло, кажется, на войну берут только совсем молодых женщин. Или она попросту боится?
Так что же делать? Что?
Река покрылась серым салом под низкими тяжкими тучами. Сто километров до железной дороги. Самолет-«кукурузник» вечно ждет погоды. Машин нет, мобилизованы. Край света. Что делать? Куда податься?
Каждый день, а то и по два раза, она ходила на кладбище и мерзла там и плакала около дощатой ограды, еще не крашенной и пахнущей смолой.
Кладбище было обнесено низкой каменной стеной, и росли там такие огромные березы, осины и тополя, что ей подумалось однажды: наверное, летом здесь хорошо, много тени, трава высокая, цветы на могилках, река, теперь свинцовая, а летом синяя, течет под откосом, и степь видна вдалеке, залитая солнцем. Может быть, самое лучшее было бы ей лежать тут рядом с Ирой, вот хотя бы в той могиле под раздвоенной плакучей березой — бугор и больше ничего. Ни памятника, ни креста.
Но тут же ей подумалось, что летом, в звездные тихие ночи, сюда приходят влюбленные, и тут, же поняла, что она, наверное, скверная, ничтожная женщина, — раз в таком горе, в такое жестокое, страшное время способна думать о счастье, пусть даже чужом.
Или сама она еще на что-то надеется, она, которая и на войну не идет, и ребенка сохранить не сумела, и умереть не хочет, и жить не знает как?
ГЛАВА ПЯТАЯ
Мальчик с багровыми от холода руками возился над могилой под раздвоенной плакучей березой, возводя там нечто вроде снежного памятника — пирамидки. Он надеялся, очевидно, что памятник простоит до весны. Мальчик дул на руки и снова сгребал ладонями снег в кучку, лепил свою пирамидку, и пирамидка росла.