Французский абсолютизм в первой трети XVII века

Основной вопрос, интересующий Хобсбома, касается подготовки условий для промышленного переворота. Под этим углом зрения он и рассматривал в своей статье экономический кризис XVII в., обращая главное внимание на родину этого переворота — Англию. В Голландии феодальная экономика не допустила подобного явления (т. е. промышленного переворота);[160] во Франции не допустил его меркантилизм, роль и масштабы которого преувеличены Тревор-Ропером.

По поводу стимулов, двигавших людьми, участвовавшими в революции (они не ставили себе сознательно целей развития капитализма — довод, ставший прямо-таки «классическим» в устах реакционных буржуазных историков), Хобсбом замечает, что намерения людей, с одной стороны, и социально-экономические результаты их действий — с другой, могут не совпадать. Расходятся они и в данном случае. В заключение он резонно возражает против приписывания марксизму взгляда, будто все глубокие социальные перемены обязательно должны независимо от условий принимать форму насильственных революций классического типа. Сомневается он и в том, чтобы кто-либо из марксистов придерживался мнения, будто все революции XVII в. являются буржуазными, капиталистическими и неудачными во всех странах, кроме как в Англии.

Надо признать, что аргументация Хобсбома вполне убедительна для любого историка, достаточно знакомого с экономической историей Англии XVI–XVIII вв. Однако она была отброшена Тревор-Ропером в его ответе,[161] как недоказательная. Таким образом, полемика между марксистом и буржуазным историком свелась к требованию доказательств. Между прочим, это лишний раз подчеркивает насущную необходимость переводов трудов советских историков по истории западноевропейских стран на иностранные языки.

Очень интересно выступление профессора Вашингтонского университета Хекстера.[162] Он считает статью Тревор-Ропера показательной в том плане, что наконец-то английский историк отважился покинуть родную почву отечественной истории и занялся событиями на континенте не только в связи с морскими победами Англии, выгодными для нее мирными договорами или ее моральным превосходством над прочими европейскими народами. В этом отношении вклад Тревор-Ропера особенно нагляден при сопоставлении с тем, что написано английскими историками хотя бы за последние 50 лет. Традиционная изолированная позиция английской историографии и созданный ею миф о первенствующем значении развития английского «среднего класса» кажутся американскому историку неоправданными, и он приветствует попытку Тревор-Ропера вырваться на простор общеевропейской истории. Хвалит он его и за отказ от старой традиции, связывавшей кризис середины XVII в. лишь — с ростом буржуазии. Исследуя эти проблемы, Тревор-Ропер вкладывает более широкий смысл (новый для англичанина!) в такие понятия, как меркантилизм, пуританизм, двор, страна и т. д. В своем полном «европейском» звучании эти понятия должны послужить структурными элементами при дальнейшем исследовании истории первых столетий нового времени (т. е. XVI–XVII вв.).