Хааст Хаатааст

– Не стала бы, если бы постилась весь остальной месяц, как Арсений, – ответила Елена.

Хааст уехал, а Елена и ребята что-то еще весело обсуждали в ночи на фоне догорающего праздника.

Преподавание детям основ спасательного дела полностью заняло Хааста и пробудило в нем уснувшую было деятельную энергию. Уж где-где, а на этом острове такие навыки нужны были всем, и перед Хаастом открылся новый горизонт – он планировал предлагать такие занятия на постоянной основе в морском музее или в школах, начиная со следующего учебного года. Осознав, что все имеющиеся пособия по спасательному мастерству предназначены для взрослых людей, он принялся разрабатывать методический материал специально для старшеклассников и получал огромное удовольствие от составления такого учебника. Его склонность к фундаментальному, научному подходу, наконец нашла свое применение. Все вечера он просиживал за этой монографией, а по четвергам и пятницам пробовал применять свои идеи на практике. Как водится, когда объясняешь другим, то и сам начинаешь глубже понимать свою науку, Хааст наслаждался также и этим. Следуя метафоре его любимого школьного учителя, можно сказать, что Хааст сумел воспламенить в себе порох, впрягшись в нужную телегу.

По другой метафоре, он сумел попасть в свою собственную, предназначенную только ему, телегу, ведь, как известно, мир действия состоит из миллионов таких телег, всегда несущихся вперед, и наша задача – найти истинно свою и суметь запрыгнуть в нее. Обычно такая телега проезжает мимо тебя лишь несколько раз в жизни, когда ты уже едешь в другой, не твоей, или не совсем твоей, в которую ты когда-то попал потому, что надо же где-то ехать, нельзя стоять на месте. И вот тут нужно не медлить, не упустить своего шанса. В общем, эти две замечательные метафоры принципиально расходятся только в одном: кто кого везет – человек телегу или телега человека? Но, разумеется, нет никакой нужды разрешать этот вопрос, ведь главное – ехать, и ехать с ветерком.

Однако, чем дальше увлекался Хааст своей темой, тем более обширной и неохватной открывалась она ему, и все несбыточнее и призрачнее казался ему конечный результат – качественно новое учебное пособие. Он с ужасом обнаруживал свое невежество в науках, и осознавал, что для ответа на поставленные им вопросы, нужно понять и изучить различные, порой не связанные между собой, области науки и педагогики – иначе глубокой, оригинальной работы не получится, а ни на что меньшее он не согласен. Поэтому, если поначалу телега его катилась вполне бодро, и два десятка страниц были легко написаны, то затем, затронув сложные аспекты и осознав масштабы трудностей, Хааст забуксовал. Он больше не мог сдвинуть свою телегу ни на шаг – так она была тяжела, и даже выбросил большинство из уже написанного, признав это творением бывшего слепого, который, слава Богу, начинает прозревать. Теперь он уже чувствовал себя раздавленным его телегой, однако отчаяния не было: он знал по опыту, что это и есть тот случай, когда «хорошо, что пока нам плохо»; он ощущал в себе потенциал справиться с задачей, знал интуитивно, что она ему по зубам. Поэтому Хааст собрался с силами, каким-то непостижимым просветлением сумел охватить в умозрении всю работу целиком, и наметил план по ее постепенному выполнению. Он разделил ее на три части; первая была достаточно самостоятельной и требовала вполне посильных и четко определенных исследований. Он твердо и методично принялся за нее, и к концу июля его телега снова начала медленно, но верно двигаться; в правильности этого пути Хааст уже не сомневался и надеялся, что еще два-три месяца, и первая часть его монографии будет готова. Одержимость Хааста работой все возрастала; это были его самые счастливые дни на острове Альбины. Однако его вдохновенный труд внезапно прервался совершенно трагическим образом.