Проза И. А. Бунина. Философия, поэтика, диалоги

Такое предчувствие в высшей степени органично для маленького Арсеньева, остро переживается им: «…лежу на <…> зеленой холодеющей траве, глядя в бездонное синее небо, как в чьи-то дивные и родные глаза, в отчее лоно свое. Плывет и <…> тает <…> высокое, высокое белое облако. <…> Ах, какая томящая красота! Сесть бы на это облако и плыть, плыть на нем в этой жуткой высоте, в поднебесном просторе, в близости с Богом и белокрылыми ангелами, обитающими где-то там, в этом горнем мире!» (6, 10); «А поздним вечером <…> все глядела на меня в окно, с высоты, какая-то тихая звезд. <…> Что она мне без слов говорила, куда звала, о чем напоминала?» (6, 10).

Память о единстве всего сущего живет в человеке, и маленький герой грезит о той «сокровенной душе в мире, окружающем ее» (6, 9); «Глубина неба, даль полей» особым образом продолжаются в человеке, вызывая «мечту и тоску о чем-то недостающем», трогая «непонятной любовью и нежностью неизвестно к кому и чему» (6, 9). При этом сознание ребенка особенно пластично в восприятии универсальных символов бытия, собирая, аккумулируя их, он тем самым вступает на путь «устроения» своего собственного мира, мира человека, но не человека как субъекта, вступающего в субъектно-объектные отношения с реальностью, а человека «как извечно пребывающего в игре четырех: божественного и смертного, небесного и земного»[155]. Такое устроение своего мира есть движение одновременно в пределах четырех взаимоотражающихся сторон, поэтому оно имеет особый характер, создавая пространство без жесткой иерархии причинно-следственных связей, пространство «без границ» и в «географическом», и в метафизическом смыслах. Отсюда столь важная для произведения в целом тема простора, коррелирующая с темой «простираний» человеческой души. Кроме того, так «онтологически» задана сама свободная форма книги, моделирующая подобный способ организации, «устроения» человеком своего местопребывания в мире.

Основные параметры и константы «устраиваемого» пространства жизни открываются ребенку сразу и без особых усилий, в силу пластичности его сознания и установки на завершенность и универсальность. Это небо, которое воспринимается как «отчее лоно», и земля с беспредельностью ее полей, с «затаенной жизнью перепелов», со скотным двором, конюшней и огородами, со всем тем «чувственным, вещественным, из чего создан мир». Это «Божественное великолепие мира и Бога, над ним царящего и его создавшего» (6, 20) и присутствие смерти: «Часто приходит теперь в голову: “Вот умрешь и никогда не увидишь больше неба, деревьев, птиц и еще многого, многого”» (6, 21). Тем самым «вступание» Арсеньева в жизнь совершенно определенно отмечено проживаниями глобальных архетипов бытия: «Почему с детства тянет человека даль, ширь, глубина, высота, неизвестное, опасное, то, где можно размахнуться жизнью, даже потерять ее… Разве это было бы возможно, будь нашей долей только то, что есть, “что Бог дал”, – только земля, только одна эта жизнь? Бог, очевидно, дал нам гораздо больше» (6, 21); «Когда и как приобрел я веру в Бога, понятие о Нем, ощущение Его? Думаю, что вместе с понятием о смерти. Смерть, увы, была как-то соединена с Ним. <…> Соединено с Ним было и бессмертие. <…> Но все же смерть оставалась смертью, и я уже знал <…> и чувствовал, что на земле все должно умереть» (6, 26). Вот та взаимообращенность, та «неслиянность и нераздельность» небесного и земного, божественного и смертного, конкретно проявленная воспоминаниями-видениями маленького героя, «вошедшая» в его человеческий мир и определившая законы развертывания этого мира. Позднее к Арсеньеву придет осознание исторической, социальной и национальной определенности своего «я», но прожитое в раннем детстве волнующее чувство глубинного единства со всем сущим, земным и небесным, останется с героем навсегда, отвечая его человеческой потребности выхода за пределы физического существования и формируя у него понимание своего места в мире.