Проза И. А. Бунина. Философия, поэтика, диалоги

Такая повествовательная структура, при которой вопрошания закономерно уступают место непосредственно «являющимся» и как будто вновь видимым и переживаемым картинам, встречам из прошлого, органична для книги. Подобным образом оформляет себя сознание, открытое постижению, «вбиранию» феномена жизни. Но не только. Можно повторить в данном случае то, о чем уже упоминалось, а именно – о самопроявлениях, о самообнаружении этого феномена: реальность начинает «говорить» и «открывать» себя сама. И сверхзадача художника – запечатлеть это максимальной эстетической полнотой, «самостоятельностью», завершенностью образов. Поэтому в бунинском мире рефлексия героя носит особый характер, она условна, поскольку сориентирована даже не на поиск того единственного образа, который несет в себе и «предлагает» реальность, а на оттачивание способностей и готовностей принять, сохранить этот образ, что в конечном итоге и становится ответом на его вопрошания, обращенные к миру, к себе.

Подобная структурная, архитектоническая закономерность выявляется и на уровне частей и фрагментов, и на уровне произведения в целом и обеспечивает внутреннее единство, стройность и даже выстроенность всей книге. Это можно увидеть уже в первой главке.

Обозначив в самом начале свое кредо и понимая, что, по собственному признанию, «жизнь человеческую написать нельзя», автор все же решается отправиться вместе с героем в плавание по «большому пространству» его жизни и намечает первые и самые важные для человека «незыблемости» и опоры, отправные, исходные точки такого «плавания». Одной из таких «незыблемостей» является для Арсеньева «интуиция бессмертия» (термин К. Г. Юнга), глубинное ощущение связи со своими предками, принадлежности роду и небу, что означает стирание границ между земным и небесным и что понимается как один из законов жизни. В финале это понимание облекается в конкретный и одновременно символический пространственный образ, рожденный, данный самой реальностью. Европейский город, в котором живет герой, как и многие другие города в приютившей его стране, «некогда славные, <…> а теперь в повседневности живущие мелкой жизнью», открывает Арсеньеву определенный, «опространствленный» момент вечного, всегда «присутствующий» здесь, в повседневности: «Все же над этой жизнью всегда – и недаром – царит какая-нибудь серая, башня времен крестоносцев, громада собора с бесценным порталом, века охраняемым стражей святых изваяний, и петух на кресте, в небесах, высокий господний глашатай, зовущий к небесному Граду» (6, 8). Этот образ, несущий в себе семантику «неслиянности и нераздельности» земного и небесного – города и Града, воспринимается как открывающий и в определенном смысле как завершающий тему обретения человеком первоначальной целостности, являющийся архетипическим продолжением в нем целостности объективной, «мирового вообще».